– Потому что я подколола подол ее платья булавками – он получился слишком длинным. Сейчас я его подошью! – пояснила Сидони. – А тебе, озорник, так или иначе придется подождать. Ты тоже должен будешь примерить свой костюмчик – он из бежевого льна, а на рубашке – красивое жабо.
– Дети будут чересчур нарядными для Сен-Прима, – встревожилась Жасент. – Тебе не следовало так утруждаться, Сидо!
– Святые Небеса! Ты не можешь запретить мне наряжать племянницу и собственного брата! Тем более что, как я тебе уже говорила, я только нарисовала эскизы, остальное – дело рук моей швеи.
– Как ты могла нарисовать эскиз? – изумилась Анатали. – Эскизы рисуют художники, это как бы начало картины…
Сидони засмеялась, а следом за ней – и Жасент.
– Анатали, милая, жаль тебя разочаровывать, но некоторые слова имеют два или даже несколько значений, – пояснила девочке ее приемная мать. – В школе тебе это объяснят.
– Я могла бы сказать «модель платья», а не «эскиз», потому что, по сути, это одно и то же, – подхватила Сидони. – Вечером я возьму листок бумаги и все тебе покажу. Твое платье я придумала и нарисовала сама, и костюм Калеба тоже. И ткань для них выбрала: для тебя – зеленый атлас, под цвет твоих глаз, для него – лен; он легкий, но смотрится шикарно!
– Я буду шикарный, шикарный, шикарный! – подхватил мальчик, у которого от карамельных потеков блестел подбородок.
В доме снова заливисто засмеялись, зазвучали радостные голоса. Пьер прислушивался, упиваясь праздничной атмосферой, царившей под его крышей; казалось, рождение Тимоте Клутье развеяло все тревоги.
«На этой неделе у нас с Жасент были такие чудесные ночи! Настоящий фейерверк! Столько любви, нежности, – думал он. – Если нам удалось зачать ребенка, я никогда не забуду этих минут страсти и сладостного безумия, которые дали ему жизнь!»
Выражение лица собеседника – мечтательное, отмеченное каким-то загадочным блаженством, – не укрылось от наблюдательных глаз Журдена. «Готов поспорить, Пьер думает о жене, – сказал он себе. – Они – счастливая пара! Вместе переживают трудности, но и наслаждаются друг другом… Словом, их любовь крепка и взаимна». У него в горле встал горький ком. Сидони обращалась с мужем, как с другом, и бывала нежна, но чаще на словах, нежели на деле.
– Я вам завидую, Пьер, – еле слышно признался Журден.
Пьер предложил ему прогуляться к птичнику покойного Фердинанда.
– Думаю, на стол еще не накрыли и мы успеем сходить туда и вернуться. Насыплю несушкам зерна и налью свежей воды.
Полицейский с готовностью поднялся. Груз, вот уже четыре долгих года тяготивший его сердце, вдруг показался ему невыносимым. От матери Журден скрывал правду, разыгрывал из себя счастливого мужа перед коллегами и дядей Оноре – крепким пятидесятидвухлетним мужчиной, который часто – и, разумеется, наедине! – спрашивал племянника о его мужской силе, удивляясь, что Сидони до сих пор не забеременела.
От природы мягкосердечный и способный сочувствовать чужим бедам, Пьер по тону, которым была произнесена последняя фраза, угадал настроение свояка.
– Почему вы мне завидуете? – нейтральным тоном спросил он, как только они с Журденом отошли на приличное расстояние от дома. – У нас обоих – отличные жены, красивые, серьезные, образованные и, вдобавок ко всему, разумные.
– В этом вы совершенно правы, – ответил Журден. – И вы с Жасент выглядите такими счастливыми! Вы понимаете друг друга, всегда все делаете сообща. Вы просто созданы друг для друга!
– Так я всегда и считал. Мы влюбились друг в друга в юности, и хотя я был постарше, но уже тогда понимал, что моя любовь к Жасент – серьезное чувство. Потом мы разлучились на несколько лет, но это помогло нам понять, какое это счастье – быть вместе!
– Пьер, могу я говорить с вами прямо, рассчитывая на вашу сдержанность?
– Конечно! Я из тех парней, что всегда держат слово.
– Два года назад мы с Сидони консультировались с доктором, гинекологом. Она страдает от патологии, которая встречается не так уж часто. Если коротко, с первых дней нашего брака мы живем в воздержании – вы меня понимаете. Довольно долго я считал, что смогу примириться с таким положением вещей, но теперь все чаще склоняюсь к тому, чтобы завести любовницу. Это противоречит моим принципам, и верность для меня – не пустой звук, но… Знаете, что меня останавливает? Если другая женщина от меня забеременеет, я разведусь, чтобы узнать наконец все радости нормальной семейной жизни!.. Я никогда ни с кем не был так откровенен, как с вами. И, представьте, мне стало легче!
Не зная, что и думать, Пьер зажег сигарету, а другую протянул собеседнику.
– Чертовское невезение, – пробормотал он, с сочувствием глядя на Журдена.
– Можно сказать и так, – невесело усмехнулся тот. – Обожать женщину и не иметь возможности доказать ей это!
– Журден, но вы ведь ласкаете друг друга, то есть получаете… разрядку – только другим способом?
– Увы, нет! Это и есть самое ужасное. И это подталкивает меня к выводу, что Сидони меня не любит и никогда не любила – по крайней мере, так, как любят мужа или любовника. Что бы вы предприняли на моем месте?
