«Что ей от меня нужно?» – удивилась Жасент, которой совершенно не хотелось отвлекаться от стряпни.
Мать Пакома старательно избегала всех Клутье и Дебьенов, а если уж им случалось встретиться, ее лицо становилось каменным. Ее холодное, враждебное отношение к ним сохранилось с того ужасного февраля, когда она намеревалась подать жалобу на Жасент и Лорика. От этой идеи вдова Пеллетье отказалась, как и предсказывал в свое время доктор Сент-Арно: усугублять горе семьи, и так многое пережившей, было бы попросту непорядочно.
– Входите, мадам Пеллетье! – крикнула молодая женщина, вытирая руки тряпкой.
Пес с отчаянным лаем бросился навстречу посетительнице. За ним, с куклой в руках, выбежала Анатали.
– Чем могу служить? – любезно поинтересовалась Жасент. – Давно нам не выпадало случая поговорить. Признаюсь, я удивлена вашим приходом.
– Бог свидетель, выбора-то у меня не было! – отвечала вдова. – Мсье доктор в отъезде, а моему сыну нужна медицинская помощь. И я подумала: схожу-ка к медсестре Дебьен, хоть вы и закрыли свой кабинет.
– Что-то с Пакомом? – прошептала Жасент.
Слабоумный парень за последние месяцы сильно набрал в весе: его редко выводили на прогулку, накачивали бромом, и вдобавок мать закармливала его, лакомку, сладостями в надежде утихомирить.
– Что случилось? – с опаской спросила молодая женщина.
– Опять разнервничался. Нужен укол. Сейчас этот идиот заперся в туалете, кричит и колотит кулаком в дощатую стену. В таких случаях доктор всегда делает ему успокаивающий укол. Я не знаю, как быть! Что, если, на мое горе, он убежит? Это уже не тот милый мальчик, которого я воспитывала. Мой Паком был добрым и безобидным, хоть у кого спросите!
В распоряжении Жасент сейчас не было нужных лекарств. Взвесив все «за» и «против», она набрала в грудь побольше воздуха и четким голосом произнесла:
– Мне очень жаль, мадам Пеллетье, но я не смогу вам помочь. У меня нет успокоительных, но даже если бы и были, полагаю, я бы не осмелилась взять на себя такую ответственность – сделать Пакому укол, не зная точной дозировки.
Вдова выпятила грудь, и глухая злоба, копившаяся в ней годами, выплеснулась наружу:
– А вам, смотрю, не стыдно отказывать мне в маленькой услуге после всех тех гадостей, которые вы нам с Пакомом сделали! Помните, как ваш верзила братец ударил его – в церкви, на глазах у Господа, да еще обвинил в том, что Паком убил вашу сестрицу, Эмму? Она тоже была хороша! Я уж не говорю…
– Прошу вас, замолчите! – крикнула Жасент, кивая в сторону Анатали. – Ведь Эмма – ее мать!
– И что с того? Разве бедная девочка ее знала? Я выскажу свое мнение, за четыре года оно не изменилось: это из-за вас и вашего брата мой сын стал еще глупей! Спасибо бы сказали, что по своей доброте я не заявила на вас в полицию!
– И в чем же, мадам Пеллетье, полиция могла бы нас обвинить? У меня не было выбора: нужно было выяснить, что произошло, и Паком оказался важным свидетелем. Давайте успокоимся, и я пойду с вами. Посмотрим, что можно сделать. Анатали, милая, ты уже взрослая девочка, поэтому прошу, сходи на ферму, – с Томми, конечно! Отнесешь Доре яиц, ту дюжину, которую я утром отложила в корзинку. А потом я тебя заберу.
– Ладно! Я буду очень осторожна, обещаю! – нараспев проговорила Анатали, радуясь предстоящему приключению.
– Но к озеру не ходи, разве только если дядя Лорик пойдет с тобой. Вода еще неспокойная и стоит высоко.
– Хорошо, не пойду!
Презрительно скривив губы, Брижит рассматривала личико девочки. В компании местных кумушек она называла ее «маленькой бастардкой», чем довольно часто навлекала на себя неприятные замечания. В деревне девочку считали хорошенькой и прекрасно воспитанной, а к Жасент с Пьером относились так, словно те были ее родителями. Как и Артемиза Тибо, дамы Сен-Прима были мягкосердечны, и, по их разумению, Анатали не могла нести ответственность за деяния своей матери, к тому же умершей так рано и такой ужасной смертью.
Паком раскачивался вправо-влево, как маятник, каждый раз задевая стену туалета, в котором заперся. Еще будучи ребенком, он чувствовал себя в безопасности в крошечной хижине, построенной для него отцом – в саду, возле изгороди. Именно там пять лет назад Паком любовался маленькой женской сумочкой из белой кожи, прежде принадлежавшей Эмме.
Ни доктору, ни Жасент Брижит не рассказала всей правды. Она не усмотрела ничего странного в том, что сын так дорожит этой сумочкой, ставшей его талисманом. Бóльшую часть времени Паком носил ее с собой в кармане брюк. Он часто любовался ею, ощупывал, нюхал, повторяя: «Она моя, моя, только моя!»
Содержимое сумочки Паком постепенно растерял – в те дни, когда им овладевали печаль или гнев. Он не обращал на это внимания, с наслаждением наматывая тонкий ремешок на грязные пальцы, или же терся щетинистым подбородком о красную матерчатую подкладку.
– Ее дала Эмма! Да, дала мне!
