– Сотворитель, Вышнеединый! – Тума воздел руки к небу. – Помоги свершить воздаяние! Тех, кто по неволе примкнул к нечистой да покаяние сердечное готов принести, помилуй, ибо милостив ты есмь. А тех, кто по доброй воле вспомоществование ведьме чинили, зельями колдовскими опаивали, чары наводить помогали, покарай: ниспошли им муки, кои претерпели те, кто загублены ими были!
Румяное лицо Одарёнки стало белее мела. Вдруг она заорала истошно, страшно, повалилась на землю, царапая себе шею, лицо, раздирая одежду на груди. Следом завопил Гнатий, рухнул навзничь, забился, захрипел. Ещё несколько женщин и мужчин завыли, как бесноватые, заметались. Люди шарахнулись от них в стороны. Посвящённые мигом опомнились: начали читать молитвенные слова и кропить беснующихся освящённой водой. И там, куда попадали капли, появлялись волдыри, словно от ожогов, кожа вспучивалась, лопалась, слезала пластами. Долгой и мучительной была смерть добровольных помощников ведьмы, и в благоговейном ужасе смотрели на это люди.
– Слава Вышнеединому… – прошептал Тума.
Когда всё закончилось, ещё несколько человек повалились на колени и признались в том, что помогали ведьме – не корысти ради, а со страху за себя, детей или старых родителей. Была среди них и Валина: вспомнить содеянное она не сумела, но чуяла, что сотворила что-то плохое, и ревела навзрыд. Третьепосвящённый велел провинившимся собираться и сказал, что заберёт их в обитель, в честь Реколы названную, на очистные молебны и покаяние. Служки его занялись освящением имения и двора: читали канон об изгнании тёмных сил, окуривали ароматными смолами, кропили повсюду святой водой. И как только закончили, неподвижно лежавший все эти дни старый Свербысь открыл глаза и без чьей-либо помощи встал с постели.
– Ты, вышечтимый, – позже велел марону третьепосвящённый, – всё, что ведьме принадлежало – одёжу да побрякушки – брось в огонь, не жалей. Тела её пособников и прочую нечистоту вели на окраине в яму глубокую закопать. Мы освящённой воды оставим, залейте всё и каменьями заложите.
– Будет сделано, – смиренно кивнул Крытень.
– Что до штударя Тумы… – третьепосвящённый задумался, а потом наказал: – Как отлежится, пусть возвращается в Ученище: там на обратном пути из обители я и найду его.
К полудню, получив от марона щедрую плату и прочитав напоследок суровую проповедь о вечных муках, ожидающих на том свете грешные души, посвящённые уехали из имения, забрав с собой всех, кто раскаялся. Когда на небо взошла убывающая Первая Луна, марон самолично пришел в покои, где отсыпался штударь.
– Вот спросить у тебя хочу… – и опустил глаза, затоптался на месте, не зная, с чего начать.
– У меня, вышечтимый, тоже вопросов много, – помолчав, отозвался Тума. – Имя то, Стюшка… Ты знаешь, кто это был?
Крытень долго смотрел себе под ноги, затем тяжело вздохнул:
– Прабабка моя по отцу. И то, что увидел я в гробе… Сколько помню, такой и описывали её. Скажи, как же так вышло? – он с отчаянием глянул на Туму. Штударь пожал плечами:
– Кто ж про то знает, марон. Может, та ведьма ещё древнее была – уж больно сильна оказалась. Верно, не одну сотню лет забирала чужие тела и пожирала души… Сказать по правде, я допрежь не верил ни во что такое – пока своими глазами не увидел.
– Не пойму я, как сведала она про тебя? Зачем призвала, коли Вышнеединый силою своей тебя сподобляет? Древняя ведьма нутром подобное чуять должна.
Тума посмотрел за окно в темноту. Потом заговорил:
– Нету у меня тоей силы и не было никогда. Среди прочих бестолочей в Ученище я один из первейших. Стыдно сказать: обучался, а верить не верил, как и многие мои сотоварищи. Но теперь Вышнеединый вразумил накрепко, – он помолчал, затем продолжил: – А дело, ежели истину не утаивать, было так. В свободное от учения время пошёл я с двумя приятелями в дальнее село на гулянки. И вот поди ж ты: на обратном пути, едва стало смеркаться, упал туман. Столь густой, что мы и не поняли, как путь потеряли. Кое-то время спустя туман пропал, а места глухие – ни огоньку. И где мы – только Вышнеединому ведомо. Уже собрались в поле ночевать, да учуяли запах дыма и набрели на веткий домишко. И ведь не встревожились, что не слышно там было ни людей, ни собак. Одна старуха нас встретила – та самая, что лежала в гробу. Только не пойму, как же она и там, и тут была разом.
Марон потёр лоб, нахмурился:
– Была у дони моей привычка: уходить до святого дома и по нескольку дней да ночей в одиночестве там молиться.
