С утра мужики долго не решались подойти к святому дому, который всю ночь ходил ходуном и освещался непонятным сиянием. Из него доносились такие страшные вопли, что кровь стыла в жилах даже у самых стойких. По приказу марона Янчусь с Лабусем на резвых конях домчали до ближайшего постоялого двора, где ночевал третьепосвящённый со служками: днём они должны были приехать в имение Крытеня, чтобы сопроводить упокойницу в последний земной дом и сотворить по ней прощальный молебен. Вернулись они уже после того, как зорянник в третий раз пропел хвалу солнцу. Видно было, что святые радетели собирались в большой спешке, потому как пребывали в скверном расположении духа. Но когда они подошли к святому дому, увидели разбитые окна, выломанные доски и торчащие из проёмов мёртвые хари, в ужасе переглянулись и начали торопливо осенять себя знаками Вышнеединого. Служки мигом вынесли благовония, свечи и все потребные для обряда предметы. Мужики притащили огромный котёл, наполнили его водой, и третьепосвящённый, помолившись, совершил таинство её освящения. А после строго взглянул на марона:
– Кто поминальный отчит вершил?
– Штударь один из Ученища, Тума, – тихо произнёс Крытень, чувствуя небывалую горечь вины. Просил же парень его о помощи, а он… Что на него нашло? Какое такое помрачение?
– Ох, милостивый Вышнеединый! – вдруг подхватился марон. – Что ж мы балакаем тут, как бабы?! Он же там, внутри!
Крытень бросился к святому дому и, стараясь не смотреть на застывшую в окнах мерзость, отпёр засов и распахнул дверь.
Едва увидев, что творится в святом доме, мужики испуганно отступили, а третьепосвящённый лишился дара речи и побледнел. Марон же обвёл ошалелым взглядом уродливые лики на стенах, чудовищную статую, гроб…
– Это ещё кто?! – вскричал он, заметив останки старухи. – Где доня моя?
– Это и есть твоя доня, вышечтимый марон… Точнее, та, что похитила тело её, а душу прочь выгнала. Хотела сожрать, да не смогла…
От звука этого голоса Крытень вздрогнул:
– Штударь?! Ты ли это?
– Да уж всяко не ведьма и не страхопуд, – усмехнулся невесело Тума, с трудом выбираясь из-под обломков. На него было страшно смотреть: волос седой всклокочен, лицо в грязи и крови, одежда изорвана, губы потрескались и запеклись.
– Этот нечистый, – показал он на страхопуда, – вашу ведьму-маронку Стюшкой назвал.
– Как назвал?! – задохнулся Крытень.
– Стюшкой.
Марон долго молчал. Потом подошёл к гробу, плюнул в лицо мёртвой старухе и велел жмущемуся у дверей Янчусю принести мешок, чтобы сложить в него поганые мощи.
– Сыне, – третьепосвящённый удивлённо глянул на Туму, – как же ты отчит сумел совершить да ещё и нечисть всю запереть? Ты ж молодёшенек совсем, даже обучение не закончил!
Штударь поднял на него усталые, словно выцветшие глаза. Слабо улыбнулся:
– То не я… Вышнеединый по молитве моей вспомоществование дал и светом своим поделился. Я же, недостойный, лишь вместилищем для его силы был.
При этих словах, словно подтверждая сказанное, в лучах утреннего солнца на стене под слоем грязи и краски проступил и засиял знак Вышнеединого. И посвящённые молча склонились перед великим чудом.
Когда Туму привели в дом Крытеня, он лишь попросил воды умыться да горло смочить, а потом вздохнул:
– Ещё не всё свершилось, что должно. Призови своих людей, марон, во дворе их собери. Да проследи, чтобы не сбежал никто.
– Сделаю, как велено, – ответил Крытень. Вина грызла и давила его, а с другой стороны… С другой стороны, с каждым мигом чувствовал он, как легче становится дышать, как мало-помалу исчезает тёмная пелена, застилавшая свет, и мир начинает играть яркими красками; как возвращается сила, тяжесть и гнёт растворяются и хочется жить и любить, как много лет назад…
Пока Тума смывал с себя копоть и кровь да утирался чистым рукотканцем, вернулись посвящённые. Поведали, что едва они принялись кропить наговорённой водой некогда святый дом, сияние знака Вышнеединого на стене стало разгораться всё ярче, а потом вместилище скверны вспыхнуло, как солома, они едва успели выскочить. Крытень выглянул в окно: и правда, к небу, клубясь, поднимался столб жирного чёрного дыма.
– Поспеши, марон, – тихо напомнил Тума. – Собери людей.
Как только все – и женщины, и мужчины, и старики с детьми – оказались на просторном дворе, Крытень сам запер ворота и спустил псов, велев охранять.
– Дядько Гнатий! – громко позвал штударь, оглядывая с крыльца взволнованную толпу. – А дядько Гнатий!
Никто не ответил. Крытень нахмурился, завертел головой:
– Где Гнатий? Сей же час найдите его!
Гнатия догнали у частокола, где он боролся со здоровенным псом: сбежать хотел, да только пёс не дал.
– Я ж тебе сказал, дядько Гнатий, поутру поговорим, – усмехнулся Тума, когда пойманного поставили перед ним. И повернулся к селянам: – Слухайте все… Ведьма та многую власть тут заимела. Кого обманула, кого сломала, кого подчинила насильно чарами. Но были и те, кто по доброй воле помогал её злодеяниям, за верную службу плату получая.
– Бредит штударь! – ахнула Одарёнка. – Никак умом повредился?
