Антон помнил тот пожар. Двое алкашей решили приготовить шашлыки и поджарили заодно дом изнутри. Оба не спаслись, но их было не жалко. Домик тушили всей деревней. Антон лично подвёз тонну песка на тракторе, помогал, хотя сам же мечтал о том, чтобы дом сгорел к чертям и чтобы участок выкупили, сравняли бы с землёй почерневшую «коробку» и построили бы что-нибудь нормальное, кирпичное, современное.
Однако покупателей не находилось, а некоторые жители деревни до сих пор протаптывали тропинки к дому, в надежде застать бабу Глашу во дворе вместе с её вязальными спицами, с клубками нитей в корзинке, с хитрым прищуром глаз.
Говорили, её вывез в город внук, поселил у себя, чтобы приглядывала за детьми. Ещё говорили, что дом выставлен на продажу, а потом, что дом уже давно на кого-то переписали, а потом, что баба никуда не уезжала, а померла где-то и тело её до сих пор не нашли, значит, дом продать нельзя, сравнять с землёй тем более. У людей теплилась надежда на её скорое возвращение. Из других деревень тоже приезжали и, обнаружив обгорелые развалины, чрезвычайно расстраивались.
И вот баба Глаша появилась.
Антон, ехавший в город, чертыхнулся, сбавил ход, нырнул носом автомобиля в заросшую травой обочину. Он не мог оторвать взгляда от идущей по дороге старухи.
В исковерканной болезнью груди вдруг зародилось острое чувство радости, полоснуло по лёгким, вырвалось из горла хриплым стоном. Радость тут же сменилась страхом – и это ощущение было в сто или даже тысячу раз сильнее и острее.
Мелькнули бешеные мысли: можно ли ещё отдать долг? Не будет ли слишком поздно? Вспомнит ли бабка о нём? Пробормочет ли своё знаменитое: «Вязь, вязь, перевязь…»?
Антон прокручивал эти мысли много лет, раз за разом, свивая их внутри разума в крепкие тугие нити. Он готов был в любую секунду – да даже и среди ночи! – броситься во двор к бабке. Лишь бы старуха была дома, лишь бы вернула всё вспять! Но её не было шесть долгих лет, и иногда, в отчаянии, Антону казалось, что вся его жизнь осталась в прошлом.
Сейчас он понял – прошлое вернулось.
Егор не убивал её, это было главное.
Пытался припугнуть, да, слегка распустил кулаки, но не более того. В конце концов, он же собирался отдать долг. Просто немного позже. Через месяц. Может быть, два…
Что произошло дальше? Неведомо. Егор вернулся на следующий день каяться, стучался в калитку, потом осмотрел двор, заглянул в дом – баба Глаша пропала.
Сначала он запаниковал. Почему-то решил, что старуха уже давно в полицейском участке, рассказывает о случившемся. Он вернулся домой, принялся торопливо собирать вещи, достал заначку из конверта под телевизором, прикинул, куда вообще можно уехать, чтобы никто и никогда не нашёл. Потом одумался.
В соседней комнате спали дети, погодки Женька и Валерка. Жена должна была прийти через час с ночной смены, а он обещал к её приходу почистить фильтры в ванной. А ещё разогреть картошку с подливой, нарезать салат, закрепить петли у калитки. Ну куда Егор сбежит? Куда ему деваться из этого дома, от устоявшегося быта и семьи?
Он так и сидел на кровати в окружении разбросанных рубашек и брюк, пока не пришла жена.
Баба Глаша пропала. По деревне поползли слухи. Добровольцы прочесали лес, но ничего не нашли. Затем всё как-то само собой успокоилось, и Егор – первые несколько месяцев ходивший будто с натянутой струной в позвоночнике – успокоился тоже.
Он смотрел на подрастающих Женьку и Валерку и не мог взять в толк, как вообще вляпался в эту авантюру, в которую даже сам уже перестал верить.
Через год заболела Соня, жена. Сначала простудилась в мерзкий и ветреный осенний день, потом слегла с гайморитом и мигренью, а потом никак не могла прийти в норму и постоянно перебивалась гриппом и банальной простудой, хриплым влажным кашем и острыми головными болями. Последние два года она едва находила в себе силы выйти во двор, подмести или приготовить ужин. Большей частью лежала на кровати в окружении пузырьков с таблетками. Врачи пожимали плечами, советовали везти в город, проводить серьёзные и глубокие обследования, но Егор-то знал, что никто ничего не найдёт. Это пропавшая бабка нашептала. Это её проклятый должок обрушился на семью въевшимся в обои едким запахом лекарств, мазей и компрессов.
Жена тоже это понимала – иногда ночами бредила о бегстве, о том, что надо всё же попытаться, надо бросить всё и умчаться на край света, где никто и никогда не найдёт. Но куда бы они поехали? В город за двести километров – вот и весь край света.
Дом бабки Глаши опустел. Деревянный забор вокруг дома давно покосился и местами сгнил. Двор зарос травой. Торчали огромные лопухи, высохшие стебли подсолнечника, кусты ежевики. Сквозь заросли можно было увидеть крыльцо, чёрный провал дверной коробки, окна без рам. Недавно ко всему этому прибавились следы пожара.
