Пришедший ко мне конь был явно не торской породы. Кому же он мог принадлежать? Я сел и, вытащив седло из-под кустов, в свете луны разглядел, что его лука украшена серебряным гребешком весьма замысловатого вида. Я стал припоминать седельные украшения, которые мне доводилось видеть. Гребешки на седлах сулькарцев были бесхитростны – головы животных, птиц или мифических тварей. Сокольники, люди без роду и племени, ограничивались в украшении седел фигуркой сокола с незамысловатым символом, указывающим на принадлежность воина к тому или иному отряду. Затейливая серебряная вязь на луке лежащего передо мной седла могла быть только эмблемой какого-то рода, принадлежащего к Древней расе, и, поскольку в Эсткарпе геральдика вышла из моды, такое украшение свидетельствовало, пожалуй, о том, что хозяином коня является как раз один из тех людей, кто мне нужен, – беженец из Карстена.
Проверить правильность моей догадки было очень просто. Для этого всего-то и требовалось – поутру оседлать коня, внушить ему желание вернуться туда, откуда он пришел, и довериться ему. Конечно, я не собирался явиться в незнакомый лагерь на сбежавшем оттуда коне. На подъезде к лагерю разумней было бы отпустить коня, чтобы хозяин решил, будто тот погулял-погулял да и вернулся. Тогда у меня была бы возможность выйти на контакт с людьми, лишь когда я этого захочу.
«Вроде бы все просто, – думал я. – Но что скажу я людям, появившись в лагере? Кого увидят они во мне? Скорее всего, наглого чужака, склоняющего их к безрассудному походу в какую-то неведомую страну. В самом деле, с какой стати они должны верить мне на слово?»
Если бы я мог сначала связаться с людьми, которых знал, – с Дермонтом, например, или с другими боевыми товарищами, – они бы прислушались к моим словам, несмотря на то что я объявлен вне закона. Но как их разыскать? Мне, наверное, следует сочинить какую-нибудь историю для людей из того лагеря, откуда ушел конь, и потихоньку выведать у них, где мне искать своих соратников…
Мне не доводилось ни командовать большим отрядом, ни принимать решений, от которых зависела бы не только моя собственная жизнь. Смогу ли я склонить людей старше меня и более опытных к тому, чтобы они доверились мне?
Сомнения роились в моей голове, не давая уснуть.
Наконец я погрузился в сон. Я решил ехать туда, откуда пришел конь, там отпустить его на волю, пока нас не заметили, а затем подкрасться к лагерю и попытаться разведать, что за люди расположились в нем.
Рано утром, оседлав коня, я пустил его рысью, и он направился на юг. Я не мешал ему, лишь изредка, дергая узду, направлял поближе к деревьям и кустам, дабы избежать открытых мест. И по-прежнему я всматривался в небо, не оставляя надежды увидеть зеленую птицу.
Мы покинули Эсткарп на исходе лета, и хотя я провел в Эскоре не так уж много дней, у меня создалось впечатление, что за это короткое время здесь воцарилась осень. Дул холодный, чуть ли не зимний ветер, и все вокруг выглядело каким-то побуревшим. Ближе к полудню я различил на горизонте подернутые лиловой дымкой горы. Однако, как ни всматривался, я не мог отыскать ни одного знакомого мне контура, а ведь я знал эти места столько лет! Должно быть, катастрофа, вызванная общими усилиями Владычиц, изменила их до неузнаваемости. И почему-то у меня не было ни малейшего желания знакомиться с тем, во что превратились эти места.
А конь продолжал бежать на юг, и вскоре мы достигли предгорья. Здесь нам то и дело преграждали путь провалы с торчащими из них корневищами упавших туда деревьев, нагромождения каменных глыб, вызванные горными обвалами, и пепелища от буйствовавших пожаров. Мне пришлось спешиться, ибо, преодолевая все эти завалы из камней и деревьев, конь легко мог сломать ногу. В одной из ложбин я подхватил пригоршню пепла и посыпал им голову, вспомнив поверье, будто пепел от сгоревшего леса оберегает от дурных сил.
Конь взметнул головой. Мысленно коснувшись его разума, я понял, в чем дело: мы приближались к его родным местам. Бросив уздечку, я похлопал его напутственно по крупу и пожелал найти хозяина, а сам, скрываясь за корневищами деревьев, поспешил на гребень ближайшего склона.
Распластавшись на вершине откоса, я поглядел вниз. То, что я увидел, нельзя было назвать бивуаком. Посреди поляны стоял дом, окруженный частоколом, но еще не со всех сторон. На земле лежали бревна, приготовленные для его достройки.
На краю поляны был устроен загон, в котором находилось десятка два лошадей. Перед ним стоял отпущенный мною бродячий конь, приветствуемый ржанием своих сородичей. Один из работников, занимавшихся сооружением частокола, сорвался с места и бросился к вернувшемуся коню-бродяжке, выкрикивая что-то на бегу.
