Но защищаться не было возможности. Еще один глухой шлепок, и прямо у их ног лопнул очередной мяч размером побольше. Отступать было некуда — они были замкнуты в кольце белого тумана. Они упали навзничь, закрыв лица руками. Саймон ясно ощущал, что он очутился в каком-то глухом ящике, и воздух медленно выходит из его легких. Он не мог дышать... не мог дышать! Тело его корчилось от усилий вздохнуть. Саймон открыл глаза, задыхаясь и хрипя, пытаясь отмахнуться от белой муки, безжалостно засыпавшей его сверху. Он отчаянно бился, чтобы покончить с этой пыткой, чувствуя, что теряет последние силы... И вдруг понял, что снова может дышать, и зрение тоже вернулось к нему.
Слабый тусклый свет лился с каменного потолка, а от стен помещения, где он лежал, несло могильной сыростью и холодом. Кто-то держал над его головой сосуд, из которого вились клубы дыма. Саймон с усилием поднял голову и взглянул на державшего сосуд. В сумрачном свете он сумел разглядеть, хотя и не слишком отчетливо, что это был юноша, видимо, сидевший на табурете, поскольку Саймон лежал на постели. Невысокого роста, чересчур широкоплечий, со слишком длинными руками и ногами, чрезмерно короткими ногами, юноша казался поразительно уродливым. Тем более странным выглядело его лицо с необыкновенно правильными чертами, оно было красиво какой-то странной и непривычной для глаз красотой. Саймон всмотрелся в это лицо и понял, что угадать, о чем думает этот человек, невозможно.
Тор поднялся. Он был совсем мальчик, как показалось Саймону. На нем были бриджи привычного для Эсткарпа покроя, но поверх надета кольчуга из металлических бляшек величиной с ладонь.
Бросив еще один взгляд на Саймона, мальчик пересек комнату, двигаясь с той кошачьей грацией, которая так поразила Саймона в квадратном и неуклюжем с виду Корисе.
Мальчик что-то произнес. Больше всего эти звуки напоминали голоса болотных амфибий. Он вышел, вернее сказать, исчез из поля зрения.
Комната плыла перед глазами Саймона, но он все же собрал все силы и сел на постели. Рука его скользнула по шелковистому одеялу. Кроме его кровати и табурета, на котором сидел юный тор, в комнате не было больше ничего. Низкий потолок нависал над каменными стенами, по нему были рассеяны светильники, точнее, они были сгруппированы по несколько штук в разных местах. И вдруг на глазах у Саймона источник света медленно оторвался и пополз туда, где был светильник.
Хотя стены были сырыми и холодными, в помещении отсутствовал затхлый запах. Саймон с трудом поднялся. В тусклом свете перемещающихся светильников он разглядел все четыре стены: ни в одной из них не было никаких отверстий. Куда же ушел молодой тор?
Он все еще ломал голову над этим, как вдруг сзади него послышался тихий звук. Саймон так резко обернулся, что чуть не потерял равновесие. У его постели кто-то стоял. Четко этого человека он вначале не разглядел. Но отметил, что это не тот мальчик, который был здесь раньше. Фигура у нового гостя была хрупкой и изящной, а пропорции тела не так резко нарушены. Хотя было ясно, что это человек той же расы. И еще Саймону показалось, что это женщина.
На ней было длинное переливающееся платье, с блестками, которые не были вышиты или приколоты, а как бы являлись частью самой ткани. Пушистое облачко, не похожее на волосы, золотилось над ней. Такое же облачко Саймон раньше заметил над головой у мальчика. У женщины это облачко было перехвачено серебряными зажимами. В руках у нее был поднос. Она поставила его на край постели и только тогда подняла глаза на Саймона.
— Ешь!—Ото был приказ, не приглашение. Саймон сел, придвинул к себе поднос, но больше смотрел на женщину, нежели на еду. В тусклом обманчивом свете ему показалось, что она немолода. И дело было не в признаках возраста — они отсутствовали, а в том неуловимом, что исходило от нее: зрелость, мудрость и... властность! Кто бы ни была эта женщина, она занимала высокое положение.
Саймон взял обеими руками кубок и поднес его к губам. Сосуд был, как показалось Саймону, из дерева, но шелковистая, тщательно отделанная поверхность и красивая полировка превращали его в произведение искусства.
В кубке напиток напоминал не эль и вино, а какой-то горьковатый настой из трав. После первого глотка Саймон нашел его восхитительным и освежающим. Такой же вкус имела и еда: разложенные на деревянном подносе твердые кубики, по виду напоминающие сыр, сначала показались чуть горьковатыми, а потом весьма аппетитными. Пока Саймон ел, женщина стояла перед ним, не спуская с него внимательных глаз. Но вся ее поза выражала такую отчужденность, словно она исполняла свой долг, принося пищу кому-то кого она находит для себя совершенно неприемлемым. Саймон поежился от этого ощущения.
Он покончил с едой и сразу же почувствовал, что к нему вернулись силы. Он поднялся и отвесил такой церемонный поклон, которым обычно приветствовал Охранительниц.
— Благодарю тебя, леди.
