— А потом заминировали склад по всему периметру пластидом, попрощались друг с другом и, когда духи ворвались, подорвали всё это хозяйство к чёртовой матери. Мне, правда, единственному повезло. Взрывной волной меня выбросило наружу, и очухался я только метрах в ста от пепелища. Мне бы подальше отползти, в песках схорониться, да ноги перебиты были. А на одних руках далеко не уползёшь. Да чего уж теперь. А ты-то как здесь? Вот уж кого меньше всего увидеть здесь был готов. Да ещё поперёк седла, да, прости, с голой жопой. Ты же вроде в медицинском училась? Бросила?
— Закончила. Да жизнь так повернулась. Вот видишь, как истинная сестра милосердия явилась сюда ваши ошибки исправлять. Вы с Бондарем в 1992 году тут дел наворотили, а хрупкую девушку, да ещё, как ты выразился, «голой жопой», под молотки подставили. Что же это за жизнь такая пошла? Мужиков совсем не осталось. Всё приходится делать самой.
— Так ты, что же получается, тоже тот борт ищешь? — несказанно удивился Пустой.
— Угадал, милый. Ты, кстати, ну так случайно, не знаешь, где мне теперь искать этот долбаный самолёт?
— Знаю, — коротко ответил Пустой и отвёл глаза в сторону. — Я ведь и тогда знал точно, где обломки должны лежать, да вот только если бы я Бондарю тогда весь расклад дал, никто бы не вернулся.
— Так ведь и так, считай, никто не вернулся. Кроме самого Бондаря, да ещё одного прапора. Семенов, кажется, его фамилия. Ему, кстати, потом обе ноги ампутировали. Да и умер он, не приходя в сознание. Бондарь сорок километров его на себе пёр. Так что живые и здоровые только вы с товарищем нынешним генерал-майором остались. Кстати, я краем уха слышала — всем, кто из того рейда не вернулся, по Боевому Красному Знамени посмертно от щедрот начальственных отвалили. Так что поздравляю вас, товарищ подполковник, с заслуженной наградой Родины. Надеюсь, она в очень скором времени найдёт своего героя.
— За что ты со мной так, Наташка?
— Прости. Просто нервы уже ни к черту. Да и я последнее время стала какой-то другой. Жестокой, что ли. Ладно, покажешь, где эти обломки лежат?
— Покажу. Дня два пути отсюда.
Сильно обгоревший и наполовину занесённый песком фюзеляж самолёта лежал всего в нескольких метрах от отвесной рыжей скалы. По иронии судьбы, как и предполагал инструктировавший нас полковник Саботаж, самолёт сел на брюхо и, пропахав несколько сот метров по песку, заехал носовой частью в обширную пещеру и оказался как бы в ангаре естественного происхождения. Так что не зная точных координат падения самолёта, искать его в афганских песках можно было, как выразился Бондарь, действительно, до третьего пришествия, да и то, что характерно, абсолютно безуспешно. Поскольку с воздуха авиалайнер обнаружить было практически невозможно, так как отлетевшие в разные стороны при ударе о землю плоскости были давно и качественно занесены песком, а заднюю часть фюзеляжа, включая хвостовое оперение, подчистую сожрало возникшее при посадке сильное возгорание.
Бочком протиснувшись в пещеру, мы осторожно обошли самолёт со всех сторон. Стекла кабины пилотов частично осыпались от удара, а частью остались целы, но были сплошь покрыты мутной паутиной трещин. Боковая дверь салона была сорвана с петель и, вероятно, при аварийной посадке самолёта отлетела на довольно большое расстояние. Во всяком случае, рядом её нигде видно не было. Я собиралась уже забраться внутрь самолёта, как мой взгляд, скользнув по стенам пещеры, наткнулся на тёмную кучу в дальнем углу. Вмиг у меня упало сердце. Уже догадываясь, что я увижу, всё равно сделала несколько шагов и, упав на колени прямо в песок, горько разрыдалась. Подбежавший Пустой на миг затих, а потом выругался вполголоса. Перед нами лежала груда пустых деревянных ящиков с сорванными крышками. На сохранившихся пластиковых бирках превосходно читались надписи: «Министерство культуры СССР. Пушкинский художественный музей».
— Кто-то нас опередил, — с отчаянием в голосе еле слышно пробормотала я.
— Странно. Если бы из экипажа кто-то остался жив, то наверняка передал бы сигнал SOS. И координаты падения самолёта были бы давно известны, — пожал плечами Пустой.
— Здесь был явно не экипаж, — совсем упавшим голосом сказала я и показала рукой на продолговатые закопчённые банки, валявшиеся повсюду.
— Точно, — сразу встрепенулся Пустой, — это цинки от патронов. Их использовали для освещения пещеры. Но в них явно, — Пустой поднял одну банку и понюхал, — использовалась соляра. А откуда на гражданском самолёте могла быть солярка, да ещё и цинки от патронов в таком количестве? Абсурд. Здесь совершенно точно был кто-то из наших. Это почерк наших бойцов. Правда, не совсем понятно, почему они не ликвидировали следы своего пребывания здесь.
— Нужно здесь всё внимательно осмотреть, чтобы понять, кто здесь побывал после крушения самолёта и, главное, в каком направлении эти неизвестные, как ты говоришь, «наши», ушли. Если до сих пор считается, что ценности находятся на территории Афганистана, то либо нашедшие их к своим так и не вышли, либо… Но об этом даже думать не хочется.
