Яна же почувствовала, будто стена содрогнулась; ей уже не казалась невозможной мысль о том, чтобы по-настоящему кому-то открыться; на секунду она даже испугалась того, как это ей удавалось прежде всю тяжесть выносить в одиночку, в то время как всегда имелась эта возможность; однако путь был по-прежнему бесконечно долгим и мог в конце вновь привести её в ту же пустыню, из которой она теперь, собираясь с силами, решила выбраться. Кто знает, не окажется ли всё миражом? Но Яна сделала ещё один шажок по песку, — она наклонилась, вытащила из сумки экземпляр своей книги и дала его Лизе, не зная даже, какой ожидает реакции; она не могла быть уверена, что Лизе действительно всё известно откуда-то, но эта уверенность, как возникла с самой первой секунды, так никуда и не исчезала. Необходимо было тем не менее не довольствоваться этим молчаливым знанием, но как-то наконец действовать, проявлять свои чувства.
Лиза, едва увидев книгу, которую ей протягивали, могла бы сыграть в игру; все любили играть в эти игры. Она могла бы затаиться на время, выждать — к чему раскрывать все карты, не лучше ли посмотреть, как человек сам теперь станет действовать? Проверить его. Однако она не хотела больше ни игр, ни тайн, ни молчания. И потому, не дожидаясь путаных объяснений, неловких и сбивчивых слов, она сразу сама рассказала всё то, что случилось с ней, — и о книге, и о встрече с Холмиковым.
Лиза привычно увлеклась, а Яна слушала её молча — и, казалось, каждая вновь была в своей роли и всё возвратилось к исходной точке. Яна опять ощутила — бессилие перед огромной своей стеной, потерянность среди бесконечных песков лишают её равно надежды и желания выбираться. Пусть окружающие продолжают свои разговоры, рассказы… Она не умеет, не может. Ни за что она не расскажет всей правды, не вспомнит вслух о далёких осенних днях, когда возникло то чувство, из-за которого двумя годами позже она обдумывала отправку книги по совершенно другому адресу… Всё это, по-прежнему оставаясь ярким воспоминанием, при единственном слабом порыве рассказать,
— Что там? О чём ещё я не знаю, а ты снова не станешь рассказывать?.. — услышала вдруг Яна.
Лизе была до смешного непривычна, чужда такая настойчивость; ей даже показалось на секунду, что она разговаривает с ребёнком или с по-настоящему нездоровым человеком. Но в этот раз, отыскав, наконец, способ, подобрав ключик, заметив то, что подействовало на Яну однажды, позволив ей заговорить, Лиза запомнила это и уже не упускала. Когда-то, думала она, это не понадобится; но до тех пор она готова была и настаивать, и расспрашивать — кто бы ни попытался убедить её, что она лишь идёт на поводу у болезненных прихотей.
Яне стало так стыдно, так стыдно в том числе и за радость, которую она испытала, услышав вопрос, за вечную свою неправильную потребность в абсолютном, невозможном каком-то взаимопонимании, за то, что одновременно она даже и этого страшилась, а того, что считала поверхностным, стремилась избежать. За всю эту сложность. Лизины слова, обращённые будто к больному, о котором заботятся, или к избалованной капризной девочке, звучали даже не странно, они звучали дико, пугающе; Яна понимала это — и, тихо рассказывая Лизе об осени второго курса, она действительно пообещала себе сделать всё, чтобы с каждым разом тех странных вынужденных слов становилось всё меньше и меньше, а её собственных, искренних и честных — всё больше.
Торопливо шагая по узкой дорожке к длинному серому силуэту Старого гуманитарного корпуса, Лера часто дышала, и выдыхаемый ею воздух на морозе превращался в клубы белого пара, светящиеся на солнце. Всё вокруг радовало её; она шла и, хотя и была погружена в свои мысли, не могла не улыбаться прояснившемуся вдруг небу, бывшему с утра совершенно серым, заблестевшему под солнцем снегу, сиявшему вдали шпилю кремового Главного здания. Всё в окрестностях Университета казалось ей особенным, величественным, везде словно чувствовалась прекрасная душа, — и в тот сверкающий зимний день — особенно.
Лера спешила на лекцию, куда пригласила её за пару дней до того Лиза, решив, что это может быть интересно ей.
Войдя в Старый гуманитарный корпус, она миновала охранников, которые подшутили над ней, как и над всеми всегда подшучивают, находя в этом чудесное развлечение среди бесконечной скуки рабочего дня, затем поднялась по ступеням, ведущим от гардероба к коридору первого этажа, и тут же, около самой винтовой лестницы, увидела Лизу и Яну, стоявших к ней спиной.
