От живой ясности видения она даже вздрогнула и поморщилась, зажмурившись и заставляя его исчезнуть. Она вспомнила ещё вдруг, как сказала однажды одной из преподавательниц, что нашла работу. Как округлились у неё глаза и каким невыразимым ужасом они наполнились! «Вы очень меня этим расстроили… Я вами обеспокоена…»
Тогда Лиза всё-таки встала, безучастно и бессильно, как призрак, чтобы такой же бледной тенью подняться наверх и уменьшить тем самым опасность, которая нависнет над ней при сдаче госэкзамена комиссии, состоящей из таких же, как и та, женщин… Однако кто-то коснулся её плеча.
Обернувшись, Лиза увидела Яну. Секунду они смотрели друг другу в глаза. Страх, неловкость, вина. В один миг Яна всё ощутила, и, хотя для неё, врущей окружающим на протяжении долгого времени, чувство стыда было уже совершенно привычным, теперь оно отчего-то словно усилилось, стало нестерпимее.
Молчание.
В один миг Яна всё поняла, хотя и отмахивалась ещё, по инерции, не решаясь взглянуть правде в глаза, поверить странной догадке.
Не так она представляла себе развязку истории, которую сама же и создала.
Бесконечным казалось количество дней, в которые так или иначе Яна врала окружающим; начавшееся миллион лет назад, враньё это стало уже таким огромным, что продолжало разрастаться и после того, как призрачная цель обрела форму и вес, то есть осуществилась; единственный смысл, который прежде хотя бы как-то угадывался в суеверном длительном молчании, уже отсутствовал, но привычка оказалась настолько сильной, что Яна, каждый день давая себе обещание всё рассказать, вновь и вновь нарушала его. На помощь тому приходили
У вранья её не было оправданий. Само оно являлось только следствием и свидетельством трусости. И всё, что оставалось внутри, — весь свет, сострадание, понимание, — не делали менее тяжёлым ни один из этих грехов — ни трусость, ни ложь. И также не важно было, о чём была эта ложь и в чём заключалась трусость.
Когда же вдруг зазвучал её голос, она удивилась этому, не узнала его. Спокойно и уверенно этот голос спросил:
— Что-то случилось?
Это было жестоко, неправильно, жалко и глупо, и Яне стало только ещё более стыдно — но и этого оказалось недостаточно, чтобы сломать стену или разглядеть среди песков дорогу.
Ничего не стоили ни её очерки, ни вся книга, ни единственная строчка в ней, ни одна слеза, пролитая над размышлениями о хрупкости жизни и о чувствах абстрактных людей всего мира, которых Яна и не знала. Всё это было смешно и пошло и не приносило ничего хорошего в настоящей, живой жизни, настоящим, живым людям.
Голос, тем временем, задал новый вопрос:
— Не хочешь рассказать?
Яна готова была задушить себя, только бы исчезла самая возможность того, что она вновь произнесёт что-то такое же отвратительно жалкое, трусливое и банальное.
Она совершенно спокойно взглянула на Лизу.
— Рассказать? — не сразу переспросила та. — Ты спрашиваешь меня, не хочу ли я рассказать? — слова вырвались наконец наружу, более ничем не сдерживаемые. — Все четыре года я только и делаю, что рассказываю, все наши разговоры — это мои истории, а о тебе я не знаю ничего, никогда не знала, то есть буквально: я даже представить не могу, чем ты занималась, например, вчера или неделю назад. Хуже всего, что ты, изучив меня, узнав, стала использовать мои склонности в своих целях: чтобы продолжать молчать, ты задаёшь мне всё новые и новые вопросы, и я сама не замечаю, как продолжаю говорить и говорить!.. Во мне не осталось даже и благодарности за твоё нечеловеческое умение слушать, Яна! Во мне только страх и непонимание, страх и обида — я и сама, я сама, не замечая, увлекаясь, попадаясь на твои уловки… — Лиза не договорила, прерванная вдруг тем, что Яна взглянула ей прямо в глаза.
