Она слушала Лизу молча, опустив голову, полная всё той же бессильной тоски. Она давно уже ожидала подобных слов, но не верила по-настоящему, что однажды услышит их, и никогда не знала, что бы она ответила. Всё, что было в ней эгоистичного, истеричного и капризного, ожило теперь, всколыхнулось, почувствовав возможность проявиться; в глубине души Яна торжествовала и праздновала — наконец кто-то попытался перебраться через ту стену, которую она сама же и выстроила, наконец кто-то решил проявить настойчивость; она, умалчивая обо всём и скрываясь от всех, болезненно мечтала о том, чтобы её остановили; ей нужны были доказательства того, что она действительно много значит для окружающих. К своим чувствам и мыслям она относилась щепетильно, носилась с ними, как с ребёнком, заранее обижаясь, что у людей они могут не вызвать должного интереса. Всё это Яна хорошо знала и не любила в себе, однако и изменить не пыталась. Бόльшую часть времени она была занята решением иных вопросов, последний год — обдумыванием мыслей и чувств выдуманных персонажей. Она оставила реальный мир далеко, и даже до собственной души добраться теперь могла лишь с трудом. Периодически свою способность молчать Яна считала жертвенностью, альтруизмом; она готова была бесконечно слушать другого человека и помогать ему, ни словом не обмолвившись о себе. Иногда она догадывалась, что это лишь больший эгоизм. Но нежелание людей расспрашивать её вопреки молчанию Яна всё равно расценивала не как тактичность, а как равнодушие; она знала, что не все секреты должны действительно оставаться секретами. Она мечтала о глубинном, о практически невозможном понимании, о проникновении в самую душу человека, на дно его бесконечного одиночества, туда, куда пути нет; она хотела, чтобы её слушали и расспрашивали так же, как слушала и расспрашивала она. Однако с годами всё это, не встречая отклика в реальной жизни, в душе у Яны переросло в нечто почти нездоровое, и она привыкла к тишине настолько, что болезненно боялась нарушить её хоть одним звуком; от одной возможности того, что кто-то узнал бы о её мыслях, ей становилось неприятно и тяжело, даже стыдно; Яне хотелось закрыться от всех, разговоры о себе словно вытягивали из неё силу, оставляли после лишь пустоту и сожаление; проблема оставалась, а слова разлетались по воздуху и исчезали, не отразив к тому же и приблизительно той мысли, которая была у Яны. Не то было с текстом, в котором любому образу, любой мысли удавалось, подобрав точные слова, придать форму, и тем самым зафиксировать их навечно, извлечь из небытия. Тогда душа очищалась. Яне, несмотря на всю тяжесть, было проще оставаться лишь призраком среди живых людей. Никто не знал её по-настоящему — и в этом была её главная слабость, но и главная сила.
Теперь же, когда Лиза решилась вдруг на невозможное — на попытку перебраться через стену — Яна была и горда, и рада, и испугана. Истеричной и болезненной части её души польстило это; в той, которая тянулась к людям, чувствам и возможности понимания, засветилась радость; трусость и привычка рождали страх. Всё это отразилось в её глазах слишком явно, когда она взглянула непроизвольно на Лизу. Всё это было таким очевидным, что та даже остановилась, не договорив. Между ними как будто состоялся в тот момент странный, необъяснимый диалог душ, и Лиза готова была бы поклясться, что действительно слышала каждое слово. Она как будто спросила: «Но почему, почему ты молчала?», а Яна ответила: «Потому что мои надежды были слишком призрачными и пугающими даже меня саму, потому что я знала, что ты не сможешь ничем помочь, потому что боялась обсуждать то, что лишь планировала осуществить; я помнила наставление: „Никогда не хвастайся своим будущим“. Я помнила и другое наставление: „Silentium“. И я знала, что это крест, который должна нести сама. И если бы время повторилось заново хоть тысячу раз, я бы всё сделала так же». Это заняло секунды, и, моргнув, вслух Яна только сказала — со всей чувствуемой в этом силой искренности, которая не могла ещё облечься в другие слова и потому выразилась в одном:
— Прости…
И этого действительно, как и учит религия или простейшая психология, в ту секунду оказалось достаточно. Одно это слово — и Лиза увидела перед собой человека, потерянного и оторванного от реальной жизни, человека болезненного, бесконечно одинокого и испуганного, нуждавшегося, как и все, в чуткости, внимании и любви; человека, который являлся врагом самому себе. Лиза забыла свою злость и страх так, будто из её жизни начисто стёрли прошедшие две недели. И книга, и молчание, и Холмиков — это уже казалось ничтожным, бессмысленным, а всё, что было важно, был этот живой человек. Малейшая возможность искренности, доверия со стороны Яны — в силу того, что прежде их не было совершенно — теперь, проявившись в одном этом слове, пробудили в душе у Лизы надежду, жалость и желание помогать. Простив Яну в одну секунду, она даже подумала, что и прощать-то нечего.
