…И всё же волшебнее всего стулья, внезапно появляющиеся у тебя на пути посреди коридора… Неприметно стоящие в самых неподходящих местах по углам корпуса… Полуразвалившиеся, старые, обшарпанные, обтрёпанные, заклеенные, обмотанные скотчем, непригодные более для того, чтобы на них сидеть, возникают они то тут, то там, словно пытаясь привлечь к себе внимание… Словно они всё ещё торжествуют, несмотря на ветхое своё состояние, совершенно не стесняясь его, а даже, наоборот, гордясь, победоносно провозглашая полное отсутствие кресел и диванов на этажах филологического факультета…
Стулья стараются проникнуть везде, куда только возможно. Отдельные их части, отвалившиеся спинки, сиденья, ножки не остаются неподвижно лежать где-нибудь на полу — нет, они штурмуют подоконники, забираются на парты, на столы в лекционных аудиториях… Заходишь в кабинет — а на подоконнике, лукаво выглядывая из-за светлых жалюзи, чернеет спинка или сиденье какого-то стула… Ситуации бывают совершенно различные и непредсказуемые, но правило одно: в Старом гуманитарном корпусе, где бы ты ни был, ты обязательно встретишь Стул или какую-нибудь его часть».
Когда Максим закончил, его дыхание сбилось, а глаза засверкали ярче прежнего; он рассмеялся и посмотрел на Женю, которая и во время чтения улыбалась и посмеивалась. Восхищение и любовь отражались на его лице, вновь нахлынувшие после совершённого только что путешествия в текст и вглубь памяти, — и он ждал, что Женя, проникая в его мысли, улавливая общее настроение, которое создалось этим чтением вслух, этим очерком, сумеет разделить его чувства. Но она только сказала:
— Забавно… Знаешь, у нас, на журфаке, происходило нечто подобное — а ещё у нас вечно менялись местами горшки с цветами. То на подоконнике стоят, то спустились уже на пол, то и вовсе на лавочке у кабинета…
Максим как-то замер.
Она сравнивает его факультет со своим, она так легко и просто, будто о ерунде, говорит про какие-то горшки. Будто бы всё это не чудеса, будто бы это всего лишь
Максим молчал. Лицо его стало бесстрастным, взгляд каким-то пустым. Не удалось и никогда не удастся объяснить — ни Жене, ни кому-либо вообще — что это такое: филологический факультет, располагающийся в Старом гуманитарном корпусе; огромный мир вокруг, полный столь разных людей, — и ни одна душа ни секунды времени не уделит тому, чтобы удивиться своеобразию крошечного, незнакомого им мира. Они заняты собой, своими мирами, а он, Максим, словно заперт внутри этих чувств, которые остальным покажутся только нелепыми, — и даже ему показались сейчас, на секунду, когда он подумал вдруг, сколько существует в жизни вещей действительно важных, серьёзных, но… Мысль эта пронеслась где-то в отдалении, мельком, и едва ли она одна могла за секунду изменить определённое восприятие Максимом реальности, сформировавшееся в течение многих лет. Он как бы смутился сам себя на мгновение — но всё продолжал глубже и глубже погружаться в досадливое раздражение. Он был бы готов даже и согласиться с Женей, что и её горшки — это чудеса, чудеса другого, незнакомого ему мира — но как буднично она говорила о них!.. Хоть бы она и увела разговор в сторону — но с любовью, с удивлением при воспоминании о чудесах — нет, в её голосе были только весёлость и мимолётность.
Женя вглядывалась в лицо Максима, ища и не находя причин для такой слишком заметной уж перемены. Он прочитал ей очерк — забавный, милый, немного наивный, но достаточно точно описывающий, какие чудны́е — и чýдные — мелкие, не всегда и не для всех очевидные вещи могут происходить в старых зданиях. Жене очерк сразу напомнил о её собственном корпусе, чей мир, как оказалось, обнаруживал много общего с тем, про который писала Яна.
Осторожно и не слишком уверенно Женя попробовала ещё раз:
— Чудесный очерк, я как будто побывала у вас, прошлась по коридорам… Мне кажется, они похожи на наши…
Максим как-то странно взглянул на неё, и в его взгляде не мелькнуло ничего, кроме той же самой пустой безысходности; Женин голос вновь прозвучал слишком весело, будто бы ей было совершенно всё равно, о чем говорить. Все эти вещи не имели для неё никакого значения; она не чувствовала их так, как он или как Яна — и в том не было её вины, а Максим продолжал винить её.
Но Женя… Женя посмотрела на него с такой теплотой, что невольно он вдруг упрекнул себя — и тут же испугался, и растерялся. Впервые ему стало стыдно в подобной ситуации; впервые человек сам по себе как будто оказался Максиму важнее, чем слова, которые тот произносил, мнение, которое высказывал…
— А впрочем, к чёрту эту книгу. Давай ещё выпьем, — не менее неожидалнно для себя же самого, чем для Жени, быстро проговорил Максим.
