Чем ближе был экзамен, тем абсурднее становилась ситуация. Уже в ноябре откуда-то всему курсу стал известен чуть ли не весь — полный — список возможных каверзных вопросов Макина; они поступали партиями, передавались, как предания, из уст в уста, оформлялись в таблицы вместе с ответами, распространялись среди всех студентов; список постоянно пополнялся, и в результате стал таким огромным, что сложно было долистать его до конца. В процессе оказалось, что фантазия Макина не знала границ. «Перечислите по порядку всех градоначальников из „Истории одного города“ и то, чем они занимались», «В каких отношениях были Герцен и Белинский? А конкретнее? А что об этом сказано в „Былом и думах“?», «В каком году и где был впервые напечатан „Обрыв“?», «Какие гравюры стояли на столе у Лопухова в романе „Что делать?“»
Однако на списке вопросов студенты не остановились. Писались длинные инструкции о том, какие действия необходимо совершить, чтобы сдача экзамена Макину прошла успешно, как например: «Каким по счёту лучше входить в аудиторию — лучше в самом начале, первой или второй, или в самом конце, но никак не в середине; в начале он снисходителен, в конце — уставший, в середине — просто злой; вопросы задаёт сходу и говорит тихо и неразборчиво, слушать надо внимательно и по возможности не переспрашивать; при ответе лучше говорить громко, бодро и иногда шутить — ему передаётся настроение отвечающего, и он в ответ тоже становится веселее; нельзя его бояться и нервничать — он это чувствует и тоже начинает нервничать», и так далее, и так далее — будто бы Макин был каким-нибудь диковинным животным.
Блинников закончил диктовать классификацию иранских языков и отпустил студентов, домашнее задание которым задал ещё в середине занятия.
Аудитория опустела.
В общем шуме и гомоне в коридоре можно было разобрать отдельные фразы, перебиваемые смехом:
— А если он на экзамене попросит рассказать эту классификацию: «Ишкашимский, хорезмийский, рушанский» — ты представляешь? Это кто придумал вообще!..
— Знаешь, а мне было даже интересно… Но ведь он всё равно поставит «три» — в лучшем случае.
Блинников не слышал этого; он и так знал, как относятся к нему студенты на протяжении многих лет. Ничего хорошего они не ждут, — «и правильно, — думал Блинников, стоя у большого ничем не занавешенного окна и смотря на непрекращающийся дождь и темно-зеленый намокший лес. — Это Университет, а не клуб по интересам». В их возрасте он не был таким, его всегда, всегда всё интересовало: книги, научные статьи, учебники иностранных языков… А они — они каждую секунду наготове, чтобы засмеяться, если только представится возможность. Их лица — они не выражают ничего, они такие пустые, даже потерянные, будто никто из них и не знает, как и для чего он оказался на этом факультете.
