«Оказалось, что дети 21 века, — подумав секунду, стала торопливо печатать Яна, — из-за обилия и доступности любой информации, всюду с рождения окружающей их, выросли напрочь лишёнными умения интуитивно определять, где ложь, а где правда, выросли без того особенного, необъяснимого чутья, позволяющего угадывать всякий раз, что скрывается между строк. Они, добрые и открытые сердцем, всё готовы были принять на веру, принять за чистую монету, и потому во многом заблуждались, теряясь в информационном пространстве, — в отличие от поколения их родителей, привыкших за долгие годы советской жизни к тому, что от них постоянно что-то утаивается, а потому относясь с недоверием к любым новостям и мнениям.
Но безусловно встречались и встречаются исключения среди и тех, и других, а положительный результат может быть достигнут — и достигается, — если человек всерьёз вдруг задумывается и начинает читать различную литературу в попытке действительно разобраться в безумии окружающего его мира».
Записав так, Яна выдохнула, будто ей действительно стало легче физически.
Текст, сырой, чересчур эмоциональный, которому суждено было, вероятно, через некоторое время и вовсе отправиться в «Корзину», вновь, будто губка, вобрал в себя всё.
***
Хлопнула дверца такси, и автомобиль заскользил по грязным улицам, постепенно удаляясь от окраины города и приближаясь к центру, оставляя позади территорию Университета, бескрайнее пространство, зимой особенно пустынное.
Тепло и полумрак заднего сиденья создавали приятное ощущение уюта и безопасности; водитель казался неприметной тихой тенью; он не произнёс ни слова и не включал музыку; Москва за окнами играла огнями, мелькала сияющими щитами рекламы, проносилась машинами. Пошёл снег, и, засыпаемые им, сотни пешеходов закрывались шарфами и спешили прочь. От этого Лиза почувствовала вдруг непередаваемую радость — наблюдать за ними и за улицей из окна такси было едва ли не самым приятным чувством на свете; ей не нужно, прячась от ветра, бежать к метро; ей не нужно в душной толпе нестись в подземелье через весь город; ей не нужно сверяться с расписанием, ожидая на остановке; нет, она вышла из Старого гуманитарного корпуса, пересекла шоссе, захлопнула за собой жёлтую дверцу — и ни одна забота внешнего мира, ни одно его неудобство уже не коснутся её. Вскоре, когда такси пересечёт перегруженный центр, покажется вдали светящаяся иголка Останкинской телебашни, и ещё дальше, ещё дальше — к району Медведково, и там, в высотном жилом доме, будет ждать её Лера. Как чудесно иметь деньги! Это чувство растекалось волной удовольствия по всему телу; жизнь казалась сверкающей игрушкой, бытие — гармоничной цветной картинкой, и Лиза нравилась сама себе, и город нравился ей, и таксист казался прелестью, и Лера — лучшим другом на Земле. Она не чувствовала себя жалкой, подавленной бесконечными лишениями и ограничениями — вызвав такси, она ощутила в себе великую, бесконечную силу, ощутила себя человеком, чьи желания значимы и кто сам же способен удовлетворить их. Корпус вместе с английской кафедрой и со всеми их рассуждениями о том, почему в предложении нельзя употребить because, остался позади, будто страшный сон. Жизнь искрилась и звенела музыкой, жизнь была во всём, кроме того сна, но он остался уже в прошлом, а о моменте, когда он начнётся вновь, Лиза никогда не думала. Нужно было решить, вино какого сорта купить в маленьком продуктовом магазинчике на первом этаже того дома, где жила Лера… Как хорошо иметь магазин в том же доме, где проживаешь! Как хорошо думать не о значении слова «because», а о сортах вина…
Зазвенел телефон.
