Огни и краски, сочетание несочетаемого и интерес к вещам противоположным были прямым отражением Лериного характера; полная жизни, восприимчивая и неправдоподобно добрая, Лера интересовалась всем, что находила ярким и выделяющимся, но главное — талантливым. Ей нравился рок — и нравился хип-хоп, она любила античную поэзию — и некоторые стихи современных авторов, глупые американские комедии — и советское кино. В её карих глазах то и дело загорались огоньки интереса к чему-либо.
Не считают ли некоторые, что если человек интересуется одновременно всем, то значит, на самом-то деле он не интересуется по-настоящему ничем или попросту не способен понять, что хорошо, а что плохо, и вот ему нравится всё подряд? Особенно любят утверждать это теперь, когда в гигантском объёме информации в интернете, в безумном смешении старого, нового, красивого, уродливого, провокационного, экспериментального, эпатирующего и классического крайне сложно порой отыскать и выбрать что-то по-настоящему ценное. Лишь обладая умом и вкусом в совокупности с умением критически мыслить, человек может справиться с подобной задачей, — но люди компетентные утверждают, что ведь и вкус теперь формируется под влиянием интернета, и, не успев выстроить прочного фундамента, мы начинаем нагромождать в беспорядке разрозненные части всего, что встречается на пути, пытаясь выстроить из этого здание, а потом удивляемся, почему оно рушится и всё вокруг пребывает в хаосе.
Но ведь и у этого, как и у всего, есть оборотная сторона. Из-за свободного доступа к информации и того, что стираются постепенно всяческие границы, люди вырастают теперь привыкшими к чувству свободы, с врождённой уверенностью, что ограничений нет и не должно быть. И есть среди них те — много ли, мало ли, — кто сумел (благодаря природной интуиции, воспитанию или же собственному стремлению разобраться в происходящем) обратить это себе на пользу. Такие люди, ни к чему не относясь предвзято, наблюдают за современностью во все глаза, и не просто наблюдают, — творят её и любят.
Такой была Лера. И теперь она, задерживаясь на репетиции любительского театра, звонила Лизе, но та не отвечала.
Подругами они были почти всю сознательную жизнь. Школа свела их вместе, университет — разлучил, но в душе каждая считала другую почти сестрой. При редких их встречах обеим казалось, будто они не расставались.
Они были похожи, но в этой похожести скрывалась и принципиальная разница. Лера, начинающая актриса, про которую говорили, что она «подаёт надежды», вне сцены играть будто бы не умела вовсе; Лиза же, в театр ходившая исключительно зрителем, на собственную маленькую сцену поднималась, тем не менее, без колебаний, если чувствовала, что лишь через неё лежит путь к достижению той или иной цели, а чувствовала она это нередко. Одно весьма существенное различие обнаруживалось и в том, что объединяло девушек более, чем всё прочее, — в их отзывчивости. Друзьям и родным они сопереживали всем сердцем и каждому из них желали в душе помочь; однако не проходило и десяти минут, как Лизу, только что говорившую о трудностях и горестях друга с волнением и с чувством, уже увлекало что-то ещё. Лера же не забывала о них ни секунды — где бы она ни находилась, что бы ни делала, мысль о несчастии друга неизменно присутствовала поблизости мучающей чёрной точкой.
Разозлить и обидеть Лизу мог всякий; быть благодарной за критику и выслушивать её терпеливо да с мягкой улыбкой она не умела совершенно, болезненно нуждаясь в похвале и даже в восхвалении, в том, чтобы ей восторгались и рукоплескали.
Сквозь доброту, терпимость и внутренний неугасающий свет, которые создавали вроде как защитное силовое поле, глубоко в душу Леры не могло проникнуть ни одно злое слово, никакая обида.
Не страстность, не порывистость — в гораздо большей степени Лере свойственны были мягкость, доброта и весёлость, — но не пустая, а особенная, вдумчивая весёлость, такая, будто от рождения Лера знала некую великую тайну жизни и радовалась ей в глубине души. Меланхоличная апатия, перманентный конфликт с мирозданием, непроходящая неудовлетворённость собой, злая ироничность — все эти болезни века не затронули сердца Леры. Казалось, сама жизнь замирала в недоумении, застигнутая врасплох безусловной Лериной верой в то, что будущее не окажется к ней враждебным, и ничего не оставалось жизни, кроме как оправдать эти обескураживающе-искренние, детские ожидания.
Тем же, с кем жизнь обходилась суровее и грубее, Лера стремилась помочь — это желание было её первым, естественным импульсом, возникающим ещё прежде, чем она успевала подумать, что кому-либо нужно помочь.
Возможно, она была даже способна и к самопожертвованию, но жизнь никогда ещё не ставила её в такие условия, когда это стремление к справедливости и истинная сила духа могли бы по-настоящему проявиться, когда её добросердечность и любовь к жизни стали бы храбростью и мужественностью.
