Было и ещё кое-что в жизни Леры, имевшее особое значение, — это была вера. Лера действительно с детства всей душой верила в Бога, а по воскресеньям даже старалась иногда ходить в церковь, хотя это и далеко не всегда у неё получалось, а порой и вообще заменялось чем-то совсем уж неподходящим. Она понимала, что не соблюдает церковные праздники и посты, что даже не знает молитв. Она вела абсолютно праздный, с точки зрения религии, образ жизни: встречалась с друзьями, играла в театре, участвовала в съёмках, — но Лера никогда не чувствовала, даже смутно, никакой неправильности в том, что делала; яркость и многообразие жизни увлекали её каждодневной шумной каруселью, XXI век зачаровывал. Но в те редкие минуты, когда Лера оставалась одна, в тишине, когда вечером ложилась в постель, или в моменты особого вдохновения, в процессе написания картины, она чувствовала, что любая внезапная мысль о церкви, религии, Боге отзывается у неё в душе, и если Лера начинала развивать мысль, — а она неизменно начинала, — то мысль эта звала её, просила изучить историю христианства, прочитать Библию, найти ответы на все вопросы. Вопросы эти были сложнее и запутаннее, нежели те, которыми задаются многие люди, вроде: «Откуда в мире зло, если есть Бог», или: «Неужели нельзя ударить ближнего в ответ или убить нападающего врага». Интуитивно Лера знала ответы на эти вопросы, и они не вызывали у неё ничего, кроме печальной улыбки. То, что беспокоило её, было скорее связано с извечным поиском истины, с сопоставлением различных религий между собой, и всё равно — она не знала, почему, — но только всю сознательную жизнь её как будто тянуло не только к Богу и вере, а именно к христианству. Она часто молилась — но всегда своими словами, говорила о том, что беспокоит её, и неизменно подразумевала всегда, что обращается именно к Христу, а не к некоей высшей силе или абстракции. Лера благодарила Его за что-нибудь, просила о том, чего ей не хватало, — и не раз замечала впоследствии, что Он слышит её. Тем не менее верила она не столько потому, что получала постоянные подтверждения, а потому что для её души это было самым естественным состоянием; несмотря на то, что она жила как хотела, почти никто и никогда не слышал от неё злого слова, ни один действительно нуждающийся в помощи человек не получал отказа, ни одна бездомная кошка, случайно встреченная Лерой на пути, не оставалась голодной. У Леры в сумке всегда лежал небольшой пакетик с сухим кормом — на всякий случай. Она не старалась специально быть такой, не прилагала усилий; Лера даже не имела привычки задумываться о такой своей необычной и неправдоподобной доброте. Она такой родилась и выросла, несмотря даже на обычные трудности, с которыми сталкивается любая семья, но которые на всех детях отражаются по-разному. Многие знакомые Леры считали её порой не совсем человеком — как бы за полное отсутствие недостатков; сама Лера только растерянно улыбалась на подобные замечания и не знала, как возразить, не привыкнув считать себя особенной или чересчур хорошей и нарочно искать недостатки, чтобы опровергнуть чьё-то мнение; их и правда было трудно найти, и всё же один недостаток — если это можно считать недостатком — у неё был — некоторая поверхностность, неуверенность в том, чем ей действительно следует заниматься всю жизнь: Лера интересовалась многим, искренне любила разное, но почти ничему не отдавалась полностью, даже и пробам на различные роли, — хотя самой ей вовсе так не казалось. Потребность полностью посвятить себя чему-то одному была в её душе всегда, но и бесчисленные возможности жизни завораживали, и казалось непосильным сделать однажды выбор.
Теперь, стянув с правой руки высокую бархатную перчатку, Лера набрала торопливо и отправила сообщение — Лизе, никак не снимающей трубку. Когда зелёное облачко с белым текстом вылетело и закрепилось в правой стороне экрана, Лера бросила телефон в сумку, вновь аккуратно надела чёрную мягкую перчатку, и уже через секунду она вся исчезала и таяла в потоках света, бликах и вспышках.
Такси покидало центр. Дороги становились свободнее, скорость движения увеличивалась, пятна фонарей мелькали сильнее. Если бы Лиза взглянула теперь в окно, то увидела бы, как сияет, пронзая облака, Останкинская телебашня. Район Медведково приближался с каждой секундой.
Лиза сидела, откинув голову назад и закрыв глаза. Она часто-часто дышала и то и дело поправляла несколько раз оборачивающий шею тяжелый шерстяной шарф, будто он душил её. Она бессильна была снять этот шарф, бессильна была выпить воды. Её сердце стучало тяжело, будто продиралось с трудом через что-то вязкое и тягучее.
— Девушка… С вами всё в порядке? Может быть, мне остановиться?..
Тихий встревоженный голос заставил Лизу вздрогнуть, словно проснуться. Впервые за всю поездку таксист обратился к ней. Но что такое он спрашивает?.. Невероятным усилием воли Лиза приказала собственной памяти вновь воспроизвести его слова.
— О, нет, нет, — поспешно, но очень тихо и слабо отозвалась она, — не нужно останавливаться…
