Она повела спутницу кружным путем, через узкие, пропахшие потом коридоры. Констанс старалась не отставать. Пищеблок размещался в средней части судна – большое помещение с низким потолком. Служанки, все в форменной одежде, склонив головы над тарелками, сидели за длинными столами вроде тех, что в закусочных самообслуживания. Когда новоприбывшие заняли места в очереди к буфетной стойке, Констанс осмотрелась вокруг, пораженная серостью помещения. До чего же оно отличалось от пышных ресторанных залов и импозантных гостиных, где роскошествовали пассажиры!
– Здесь так тихо, – проговорила она. – Почему люди не разговаривают?
– Все устали. И еще все подавлены из-за Хуаниты. Горничной, которая свихнулась.
– Свихнулась? Как это?
Мария покачала головой:
– Такое нередко бывает – правда, обычно к концу путешествия. Хуанита сошла с ума… вырвала себе глаза.
– Господи помилуй! Вы ее знали?
– Немного.
– У нее были какие-то проблемы?
– У всех нас тут проблемы, – совершенно серьезно ответила Мария. – А иначе мы не пошли бы на такую работу.
Обе выбрали блюда из неаппетитного набора: жирные куски вареной солонины, раскисшая капуста, размякший рис, липкая картофельная запеканка с мясом, бледные квадратики желтого кекса на противне, – и Мария повела сообщницу к ближнему столу, где апатично ковырялись в своих тарелках две ее соседки по комнате. Мария представила их Констанс: молодая темноволосая гречанка по имени Ника и Лурдес, филиппинка средних лет.
– Я не видела тебя раньше, – нахмурившись, произнесла с сильным акцентом Ника.
– Я приставлена к каютам на восьмой палубе, – ответила Констанс, коверкая слова на немецкий лад.
Гречанка кивнула:
– Смотри, осторожнее, это не твоя столовка. Гляди, чтобы она тебя не увидела. – Ника кивнула в сторону коренастой тетки командного вида с кудрявыми высветленными волосами, которая стояла в дальнем углу, хмуро обозревая помещение.
Женщины вели отвлеченный разговор о том о сем на странной смеси языков с добавлением английских слов – некий усредненный язык, общепринятый на нижних палубах. Большей частью разговор вертелся вокруг горничной, которая обезумела и искалечила себя.
– А где она сейчас? – спросила Констанс. – Ее эвакуировали на вертолете?
– Слишком далеко от суши для вертолета, – покачала головой Ника. – Ее заперли в лазарете. А теперь мне досталось убирать половину ее номеров. – Она поморщилась. – Я знала, что Хуанита ищет неприятностей на свою голову, всегда болтала о том, что видела в пассажирских каютах, совала свой нос куда не надо. Хорошая горничная ничего не видит, ничего не помнит, делает свое дело и держит рот на замке.
Констанс мысленно поинтересовалась, всегда ли сама Ника следует своему же совету.
Гречанка тем временем продолжала:
– А как она болтала вчера за обедом! Все о той каюте с кожаными ремнями на кровати и вибратором в тумбочке. Чего ее понесло шарить по тумбочкам? Любопытство сгубило кошку. А теперь мне убирать половину ее кают. Проклятый корабль!
Ника поджала губы в знак неодобрения и, как бы подкрепляя свои слова, выпрямилась и скрестила руки на груди.
Последовали согласные кивки и бормотание.
Ника, воодушевленная, продолжала:
– И еще пассажирка исчезла. Слыхали об этом? Наверное, бросилась в море. Говорю вам, этот корабль проклят!
Констанс быстро вмешалась, чтобы прервать поток слов:
– Мария сказала, вы работаете в больших люксах. Вам повезло – у меня только обычные номера.
– Повезло? – Ника воззрилась на Констанс, точно не веря своим ушам. – В два раза больше работы!
– Но и чаевые больше, верно?
Гречанка скривилась:
– Богачи дают самые маленькие чаевые. И всегда ворчат: то не так, другое не эдак. Тот ρυπαρσς [27] из триплекса заставляет меня приходить по три раза на дню, чтобы перестелить ему кровать.
Удача! Один из людей в списке Пендергаста – Скотт Блэкберн, миллиардер, владелец каких-то интернет-компаний – как раз занимал одну из двух кают-триплексов.
– Ты имеешь в виду мистера Блэкберна?
Ника покачала головой:
– Нет. Блэкберн еще хуже! У него своя горничная, она сама меняет белье. Ко мне относится как к грязи, будто я ее служанка. Теперь из-за Хуаниты придется убирать еще и этот триплекс.
– Он привез с собой горничную? – спросила Констанс. – Зачем?
– Он все с собой привез. Свою кровать, свои ковры, свои статуи, свои картины, даже свой рояль. – Ника с отвращением потрясла головой: – Бэ! Ну и гадкие же они: уродливые и ρυπαρσς.
– Какие? – переспросила Констанс.
– Богачи чокнутые. – Ника опять выругалась на греческом.
– А его друг из соседней каюты, Теренс Кальдерон?
– А! Тот ничего. Дал хорошие чаевые.
– Ты и его номер убираешь? Он тоже привез собственные вещи?
– Кое-что. Много старинных. Французские. Очень красивые.
– Чем они богаче, тем хуже, – нарушила молчание Лурдес. Она говорила по-английски прекрасно, лишь с небольшим акцентом. – Вчера вечером я была в каюте у…
– Эй! – прогремел окрик.
Констанс обернулась и увидела прямо за спиной начальницу. Та стояла, уперев руки в широкие бока, и злобно смотрела на нее.
– Встать!
– Вы мне говорите? – отозвалась Констанс.
– Я сказала: встать!
