Констанс Грин шла по коридору вместе с Марией Казулиной. Она испытывала необычное волнение – трепет от ощущения тайны, обмана и расследования.
– Форма прекрасно сидит на вас, – с сильным акцентом прошептала Казулина.
– Спасибо, что принесли.
– Не за что. Форменная одежда – это единственное, чего у нас много. Кроме грязного белья, конечно.
– Мне непривычна такая обувь.
– Рабочая обувь. Такую носят медсестры, санитарки. У них мягкая подошва, как у кроссовок.
– Как у кроссовок?
– А что? Я не так произнесла это слово? – нахмурилась Мария. – А теперь запомните: как горничная вы не имеете права разговаривать с пассажирами, кроме как во время выполнения своих обязанностей в каюте. Если кто-то попадется по дороге, отступите в сторону и опустите глаза.
– Понятно.
Идущая чуть впереди Мария повернула за угол, затем вошла в дверь без надписи. За дверью находилось служебное помещение для хранения белья и туалетных принадлежностей и два служебных лифта. Мария подошла к одному и нажала кнопку «Вниз».
– С кем вы хотели бы поговорить?
– С теми, кто убирает большие каюты, дуплексы и триплексы.
– Как раз они говорят по-английски лучше других. Как и я.
Двери лифта раздвинулись, и они вошли.
– А что, не все работники знают язык? – спросила Констанс.
Мария нажала кнопку с надписью «Палуба С», и лифт начал опускаться.
– Большинство персонала. Компании так удобнее.
– Дешевая рабочая сила?
– Да. Кроме того, не общаясь друг с другом, мы не сможем создать профсоюз, чтобы протестовать против условий труда.
– А чем плохи условия труда?
– Сами увидите, мисс Грин. А теперь вы должны быть очень осторожны. Если вас поймают, меня уволят и ссадят в Нью-Йорке. Нужно притвориться иностранкой, говорить на ломаном английском. Нам надо подыскать вам язык, на котором никто не говорит, так чтобы вас не стали ни о чем расспрашивать. Вы знаете еще какие-нибудь языки, кроме английского?
– Да. Итальянский, французский, латынь, греческий, немецкий…
Мария рассмеялась, на сей раз искренне.
– Стоп. По-моему, среди прислуги нет немцев. Вы будете немкой.
Двери раздвинулись, открываясь на палубу, и женщины вышли. Разница между пассажирскими палубами и палубами обслуживающего персонала тут же стала очевидна. На полу отсутствовало ковровое покрытие, а на стенах – произведения искусства и блестящие декоративные детали. Помещение походило скорее на больничный коридор – тесное пространство, сталь и линолеум. Лампы дневного света, вделанные вровень с потолочными панелями, давали резкий, бьющий в глаза свет. Воздух был спертым и неприятно теплым, отягощенным запахами готовящейся рыбы, смягчителя ткани, машинного масла. Низкое гудение дизельных двигателей слышалось тут гораздо отчетливее. Обслуга – кто в форменной одежде, кто в футболке или грязном тренировочном костюме – торопливо пробегала мимо, сосредоточенная на своих обязанностях.
Мария повела девушку по узкому коридору. По обеим сторонам тянулись пронумерованные двери без стекол, из пластика под дерево.
– Это спальная палуба, – тихо пояснила Мария. – Женщины из моей спальни убирают некоторые большие каюты, поговорите с ними. Мы скажем, что вы моя знакомая, которую я встретила в прачечной. Помните, вы немка и плохо говорите по-английски.
– Я запомню.
– И придумайте причину, почему вы задаете вопросы.
Констанс немного подумала:
– Что, если я скажу, мол, убираю маленькие каюты и хочу улучшить свое положение?
– Хорошо, подойдет. Но не переусердствуйте, не проявляйте излишнего рвения – тут вам вонзят нож в спину за работу с лучшими чаевыми.
– Поняла.
Мария свернула еще в один коридор и остановилась перед какой-то дверью.
– Вот моя комната. Готовы?
Констанс кивнула. Набрав в грудь побольше воздуха, Мария открыла дверь.
Комната оказалась маленькой, как тюремная камера, – быть может, футов четырнадцать на десять. Шесть узких запирающихся шкафчиков вмонтированы в дальнюю стену. Здесь не нашлось ни столов, ни стульев, ни ванной комнаты. Стены слева и справа занимали спартанские койки, укрепленные в три яруса друг над другом. В изголовье каждой имелась маленькая полка с лампочкой. Констанс огляделась и заметила, что каждая из полок была заполнена книгами, фотографиями дорогих людей, засушенными цветами, журналами – маленький грустный слепок личности, занимающей койку.
– Вы живете здесь вшестером? – спросила девушка недоверчиво.
Мария кивнула.
– Я и представить не могла, что условия такие стесненные.
– Это еще ничего. Вы бы видели палубу E, где спит персонал НОП.
– НОП?
– Не общающийся с пассажирами. Прислуга, которая стирает, моет машинные отделения, готовит пищу. – Мария покачала головой. – Как тюрьма. Они по три-четыре месяца не видят дневного света, не дышат свежим воздухом. Работают по шесть дней в неделю, по десять часов. Плата от двадцати до сорока долларов за сутки.
– Но это меньше минимальной оплаты!
– Минимальной оплаты в какой стране? Мы же нигде – посреди океана. Здесь нет законов о минимальной оплате труда. Судно зарегистрировано в Либерии. – Марии огляделась. – Мои товарки уже в столовой. Пойдемте туда.
