— Развлекаешься? — вопрошала Алина из облака окружающего ее сигаретного дыма. — В оловянных солдатиков а-ля Дмитрий Константинович играешь? Или в патриция и послушных рабов? Понабрал полный дом пацанят-сироток, строишь их по собственным правилам, гоняешь, член вставляешь? Да? И как, нравится?
Я буркнул нечто невразумительное в попытках оправдаться, но сестра и слушать не стала, только глазами сверкнула.
— Знаю, чего вякнуть хочешь! — прикрикнула она, поджигая новую сигарету взамен истлевшей. — Что с Сережкой у тебя ничего не было. А можно спросить, кстати, почему?
Я поежился. Ну как объяснять то, во что я и сам толком не въезжаю?
Алина истолковала возникшую паузу правильно. Затянувшись, хирургичка откинулась на спинку стула и предложила:
— Хочешь, оформлю твою мысль, братик? — и, не дожидаясь разрешения, продолжила: — Потому, что боишься, и как подступиться к нему не знаешь. Мальчик же — чистый, не проститутка, и с головой сильно не дружит. И может сорваться обратно в пропасть. Так?
Я поспешно замотал головой. Так-то так, но — не до конца.
Алина удивленно округлила глаза — до нее дошло.
— Дим, — почти прошептала она, роняя пепел мимо пепельницы. — Дим, ты чего? Неужто…
— …влюбился, — подтвердил я, — как подросток. Правда. Жить без него не могу, без ангела моего. А он…
Сестренка фыркнула:
— Оказался не ангелом? Или что? Надежд твоих не оправдал, что с двадцатилетним Леркой, а не с тобой, стареющим козлом, ромашек закрутил? Правила какие-то нарушил? А ты разве ему их устанавливал вообще? Мне лично не помнится о правилах…
Я запыхтел, заливаясь краской — возразить было, увы, нечего. Абсолютно. Ибо я действительно не обговаривал с Сережкой его условий пребывания в моем доме, полагая, что пацаненок и сам обо всем догадается. А он не догадался, и был за это более чем жестоко наказан. Чуть с жизнью не расстался, бедняжка, и Лерка с ним заодно.
Алина между тем затушила докуренную сигарету, залезла в бар и уцепила там бутылку коньяка. Плеснула себе в чашку, принюхалась и удовлетворенно вздохнула. Я бы тоже не отказался от пары глоточков, но сеструха мне предлагать, похоже, не собиралась. Прихлебнула, снова вздохнула.
— Что с Лерой делать собираешься? — спросила, причмокнув губами. — В клинику определишь или пусть дальше убивается?
Я поморщился — обсуждать будущее налажавшей пассии не хотелось до колик в животе. Но все-таки ответил со скрежетом зубовным:
— Отправлю, откуда взял. Надоело с наркоманом возиться…
Ух, как Алина подскочила! Ух, как засверкала глазами! Прям фурия и мать-защитница всех обиженных детей скопом и по отдельности! Я ошалело отпрянул и едва удержался, чтобы не закрыться ладонями. От возмущенного вопля моей кровной родственницы звякнули стекла в оконных рамах.
— Ты чего сейчас сказал, а?! — ахнула женщина в полном потрясении. — Так ты все знал?! Знал про героин и ничего не делал?!
Я тупо выпялился из своего угла при холодильнике — между прочим, Леркиного любимого, паренек постоянно в нем гнездился — не понимая, чего Алинка взбесилась:
— Зачем поднимать шум из-за наркоманящей шлюхи? Сплавлю обратно в бордель кукленка и все дела…
И немедленно огреб звонкую пощечину. Потому как Алина, похоже, не просто взбесилась — она была готова убивать. Взлетев со стула, женщина сгребла меня за грудки, встряхнула, мощно, по-мужски, и прошипела, придвигаясь лицом, выделяя каждое слово:
— Димочка, братик, ты в своем уме? Ты чего несешь вообще? Это Валера, по-твоему, кукла?
Я закивал:
— А разве нет? Кукла и кукла. Красивенькая такая, без особых мозгов. Сосет, правда, хорошо, ну так и Сережик выучится…
Мои излияния заткнула еще одна пощечина, гораздо сильнее первой.
— Скотина, — выдохнула моя сестра. — Димка, какая же ты скотина.
И расплакалась. Я взирал на нее с почти суеверным ужасом — чтобы Алина, оперирующий хирург, прошедшая огонь и медные трубы, железная леди и владелица американской частной клиники, плакала? Да еще из-за проститута-наркомана? Охренеть… Я, наверно, с ума сошел.
Алина между тем продолжая размазывать по щекам слезы пополам с потекшей тушью, ополовинила свой коньяк и обессиленно рухнула на стул.
— Димочка, — всхлипнула она, но справилась с бушующими эмоциями и продолжила уже почти спокойно, — Лера — не кукла. Он — живой человечек из плоти и крови, со своими мечтами, мыслями и желаниями… И Ежонок — тоже. Они оба — просто… дети. Несчастные, никому не нужные. А ты — не господь бог, чтобы ломать их по своей прихоти, превращая в бессловесную мебель и доводя до самоубийства. Слышишь?
Я слышал, но не принимал. Для меня Лерка не был человеком, хоть в клочки разорвись. Человек — это личность, он имеет деньги и собственность, у него гордость есть, в конце концов. А у Лерки разве есть гордость? Вспомнилось недавно произошедшее на этой самой кухне побоище, как блондин стоял, сцепившись с Сережей пальцами, как замер тогда испуганным столбиком, и потом сразу, он — с перетянутыми обрывками цветастой простыни руками. Почему Валера попытался покончить с собой? Не из-за наркотиков же?
