Боль в порезанном пальце почти не отрезвила. Кое-как замотав ранку обрывком бинта, вспугнутым зайчонком заметался по кухне — быстрее, быстрее, успеть засунуть в духовку курицу, заправить почти готовые салаты необходимыми соусами, грязную посуду — в мойку, мусор — в ведро, и стрелой наверх, приглаживать перышки! Я должен встретить Леру во всей красе и с чищенными зубами. И футболку поменять — вся в жирных пятнах и дырка на пузе.
Блондин прибыл на такси. Выбрался из недр привезшей его машины, вытянул набитый вещами рюкзак, выпрямился и застыл, щурясь на нас с Димой, вышедших на крыльцо. Поизучал несколько показавшихся вечностью мгновений, переводя суженные зрачки с одного лица на другое, прикусил губу, оценивая увиденное — и одобрительно хмыкнул.
— Привет, — сказал, слегка закидывая отросшую светлой шапочкой волос непокрытую голову.
Я задохнулся под его взглядом и с трудом удержался, чтобы не рвануться навстречу, не повиснуть на шее, осыпая поцелуями. Валерочка, Лерка, герой ночных слез и мокрых жарких снов, был совсем близко — в каком-то десятке коротких шагов… Красивый до умопомрачения, округлившийся скулами, разрумянившийся на легком морозце. И — ужасающе чужой. С издевательским хохотом отвергший мою любовь. Второй раз я на эти грабли не наступлю. Гордый потому что.
Дима рядом тихо простонал и протянул Лерке руки. Прекрасный блондин выронил рюкзак в снег, промедлил еще немножко — и с хриплым отчаянным вскриком кинулся обнимать мужчину. Моего мужчину, которого я любил и с которым спал. Бля.
Не в силах смотреть, резко развернулся, едва не врезавшись лбом в шкаф, и шарахнулся обратно в дом. Внутри все полыхало огнем, хотелось выть, крушить мебель и бить посуду. Так вот ты какая, оказывается, ревность! Приятно познакомиться! Еще бы разобраться, кого и к кому ревную…
На глаза попалась початая бутылка бренди. Сцапав ее со столешницы, сделал три больших глотка, подавился и зашелся кашлем.
А Лера и Дима продолжали целоваться на верхней ступеньке крыльца, словно одержимые. Соскучились друг по другу за полгода, разумеется, и теперь отрывались без стыда и без оглядки, позабыв про меня и про охрану. Мешать я не собирался. Взял бренди, стакан, поднялся наверх и заперся в своей бывшей комнате. Напьюсь, закушу снотворной пилюлькой и прилягу, дам людям потрахаться в удовольствие.
По щекам сами собой побежали слезы: я их не вытирал. В крови расползался алкоголь, туманя мозг. Умереть бы сейчас…
Из коридора позвал Дима: раз, второй, третий — стуча в дверь, толкаясь плечом. Мужчина окликал меня по имени, и в его голосе отчетливо звучал испуг. Я некоторое время размышлял, открывать или нет и, в конце концов, решил открыть.
Дмитрий Константиныч оглядел меня с головы до ног, всмотрелся, убедился, что цел и вменяем — и втолкнул в комнату упирающегося Лерку. Улыбнулся криво, пошевелил бровями, буркнул:
— Скоро вернусь, — и исчез.
Я и блонди внезапно остались наедине. Мы, двое юношей, как-то признававшихся друг другу в любви, стояли, разделенные жалким полуметром, позабыв дышать, напряженные, бледные, сцепившись зрачками, и молчали.
Первым опомнился Лера. Дернул плечом, затрепетал ресницами — и вдруг шагнул вперед, ловя мое лицо в ладони. И его глаза — большие, серые — засияли подобно маякам озерами нерасплесканного чувства.
— Ёжик, — проговорил он просто. — Мой Ёжик. Даже не верится…
А потом поцеловал — легко, едва касаясь, словно вбирая губами дыхание.
Я охнул и, отшатнувшись прочь, пятился, пока не уперся лопатками в стену: потрясенный, уже понимающий и отвергающий очевидное. Медленно поднял руку, провел кончиками пальцев по подбородку — и указал на дверь.
— Уходи, — потребовал, почти падая в серое ничто, возвращая однажды причиненное страдание, — убирайся. Я тебя не звал.
Лерка хрипло выдохнул, вздернул бровь, открыл рот, издав непонятный звук, и снова закрыл. Я видел, как парень дернулся, будто от пощечины — не забыл ТОГДА сказанных слов… Он тонул в собственном раскаянии, утягивая меня следом.
И тогда я все-таки сорвался — вскрикнув, качнулся вперед и наотмашь хлестнул его по щеке раскрытой ладонью с такой силой, что по комнате прокатился звон, а рука отнялась по локоть, и, продолжая кричать, ударил сжавшимися помимо сознания кулаками по этому красивому, яркоглазому, любимому лицу. Сразу обоими, разбивая нос, стирая готовую проклюнуться улыбку, одержимый слепой яростью и желанием причинить страдание, наказать как можно больнее, отомстить за причиненную полгода назад муку.
Лерка шарахнулся было, но тут же опомнился, сгреб меня, воющего раненым зверем, в объятия, поймал за запястья, сковал, не позволяя драться, и тогда я, почти канувший в безумие, выгнулся и впился мокрым от слез ртом в его окровавленные губы. Соль и соль смешались, маня призраком будущего возможного счастья.
