О чем я думал, лаская блонди и отвечая на его ласки? Вспомнил ли вообще о Диме? И как теперь вести себя дальше в образовавшемся — какое там, грохнувшемся сверху стотонной кувалдой любовном треугольнике? Заставит ли мужчина нас спать в общей постели, имея по очереди? Захочет ли, чтобы мы с Леркой трахались у него на глазах? И соглашусь ли я, подчиняясь, ломая себя в угоду обоим столь по-разному любимым и родным мне людям, соединяя их своим телом в одно целое и нерушимое? Скорее всего, да. Попереживаю, поистерю, побултыхаюсь в тумане, пообвыкнусь, пооботрусь — и начну получать удовольствие от групповушки. Стану настоящей шалавой. Леркиной и Дмитрия Константиныча. Бр-р-р-р.
Размышляя подобным образом, натянул новые джинсы, подал Валере руку, и мы пошли к Диме.
Одалиски, гребаные наложники одного султана, укуси нас за жопы. Ну не желаю я видеть Диму и Леру, сплетенных в страсти! Против, ревную и дохну! Ясно вам всем?!
Большие старинные напольные часы в коридоре пробили десять вечера — приближался Новый Год. Из кухни тянуло горелым — в духовке обугливалась забытая курица.
====== Глава 23. Сергей. Новогодние посиделки и выбор султана, приведший к объявлению обделенным наложником войны на любовном фронте ======
За ужином Дмитрий Константиныч усадил Лерку рядом с собой, а меня — напротив. Я вертелся, как на иголках. Кусок не лез в горло, хотелось одновременно и плакать, и смеяться — нервным, истерическим смехом. Даже принятые практически натощак два бокала шампанского не расслабили, лишь ухудшили настроение.
Димочка обнимался с Леркой, поил его с рук бренди, целовал в ушко, ловил и чмокал ладошки — загадочно, совершенно по-кошачьи улыбаясь, щурясь на зажженные свечи. Выражение его лица не обещало ничего хорошего. Или это я, глупыш впечатлительный, напридумывал себе ужастиков, чтобы не заскучать?
Валера сиял ясным солнышком. Немыслимо счастливый, он смеялся, трескал с воистину волчьим аппетитом и столь откровенно наслаждался тем, что дома, и близостью своего, — нет, нашего с ним, рр-р-р, — мужчины, что аж оторопь брала. И, между прочим, быстро набрался спиртным и совершенно закосел.
Я не мог злиться на парня — понимал, как тот соскучился в клинике, бедняжка, с ее жестким режимом и запретами, но все равно дергался. Ревность, будь она проклята, лишала дыхания, впивалась изнутри острыми зубками, терзала и заставляла ныть сердце. Я ревновал Диму к Лере, а Леру к Диме, я жаждал всеми фибрами души, чтобы они сейчас сидели один по правую сторону, а второй по левую, и, не обращая друг на друга внимания, обихаживали меня, красивого. А я бы отвечал им обоим по очереди благосклонными ласками и балдел от осознания собственной привлекательности, нужности и сексуальности.
Ага, мечтать не вредно. Раскатал, малыш, губенку — впору губозакатывательную машинку заказывать. А лучше — сразу две, для верности, вдруг первая не осилит объема необходимых работ…
Итак, я ковырялся вилкой в тарелке, старательно делая вид, что ем салаты, прихлебывал шампанское и сверлил в нежничающих напротив любовниках дырки огненными взглядами. Дима изображал Чеширского кота, игноря мои трепыхания, а Лерка, растворяющийся во вновь обретенном домашнем уюте, флирте и выпивке, ничего не замечал, болтал сорокой — весело и непринужденно нес нетрезвую чушь и травил дурацкие, смешащие только его байки из жизни нарколечебницы.
Под бой курантов мы подняли наши бокалы, провожая старый год с его радостями и бедами, и встретили первые мгновения нового, тоже не обещающего стать легким. Закусили. Поцеловались в щечки, желая друг другу удачи. И праздничное застолье подошло к концу.
Дмитрий Константиныч перестал улыбаться, задул свечи и сгреб едва держащегося на стуле Лерку в объятия. Я рванулся было к уносящему моего блонди моему мужчине, но в последний момент притормозил, остановленный Диминым предостерегающим жестом, кусая и без того в кровь сжеванные губы, застыл на пороге кухни, трепеща ресницами, полыхая пятнами румянца и прерывисто дыша, охваченный одновременно стыдом и жгучей, испепеляющей похуже лесного пожара ревностью. Дима решил уединиться с Лерой после долгой разлуки, это нормально и естественно. И меня — меня!.. с собой не зовет. Этой ночью я ему не нужен, он отдает ее другому парню, с которым я всего два часа назад…
Больно? О, да. Очень. Прямо в сердце навылет разрывным крупнокалиберным.
Мой мужчина обернулся через плечо и более чем виновато вздохнул.
— Прости, — выговорил негромко, — я… А! — махнул рукой, отстранил лезущего с поцелуем висящего на шее Валеру, дернул уголком рта и велел уже «хозяйским», резким, приказным тоном: — Посуду сунь в машину, прими снотворное и ложись спать. Напьешься — ругать не стану. Но чтобы без членовредительств, пожалуйста. Иначе накажу.
И удалился с Леркой на руках, подхватив парня под крепенькую блядскую задницу, по лестнице наверх. Хлопнула дверь спальни, отрезая эту пару от мира и от меня, и я остался в одиночестве — маленько захмелевший, откровенно голодный, злой и растерянный.
