Ох, с какой готовностью мы с Леркой кинулись на зов! Попадали коленками на пол, захватили каждый по родной руке, уткнулись мордашками в прохладные мужские ладони — и разревелись девчонками, выплескивая накопившееся громадное напряжение. Захлебнувшись в наших эмоциях, Дима едва слышно застонал, и аппараты вокруг него словно взбесились — замигали красным, запиликали противными сиренками. И я, и Лерка в испуге отпрянули прочь, а в палату уже врывались медики.
Нас, шугающихся пацанят, шустро вытолкнули в коридор, и мы залипли у дверей в растерянности, оба почти в истерике, размазывая по щекам слезы. Пробегающая мимо медсестра средних лет наткнулась взглядом на две чужеродные фигурки у палаты люкс, приостановилась, вроде собираясь отругать, и вдруг передумала — похоже, поняла нечто эдакое чутким материнским сердцем. Шагнула, мягко обняла, прихватывая под локти, повлекла прочь.
— Куда?.. — неуверенно вякнул блонди, пытаясь упереться.
Женщина лишь мотнула темной стриженной головой.
— В сестринскую, — ответила просто, — там пока посидите, нечего вам тут маяться, мальчики, без вас справятся.
И мы с Леркой покорно, словно ее дети, позволили себя увести. Медсестра привела нас в комнату отдыха сестер, пустую по горячему дневному времени, толкнула за стол, сунула по чашке со свежим чаем, вывалила на тарелку пачку печенья, рулон туалетной бумаги поставила — сопли сморкать.
— Пейте, ешьте, — велела. — На вас смотреть страшно. Мне голодные обмороки в отделении не нужны, — подумала, залезла в шкафчик, достала стеклянный коричневый пузырек, пару рюмок и початую бутылку водки, разлила, накапала в алкоголь жидкости с острым запахом корвалола и бдительно проследила, чтобы приняли лекарство. Просветлела лицом, сказала: — Вот и умнички. А теперь покушайте — я скоро.
И ушла по своим делам, прикрыла дверь.
Мы с Валерой вяло сжевали по несколько печенек, прихлебывая чайком. От тепла и тишины, от водки с корвалолом расслабило, зазевалось, веки начали наливаться тяжестью…
Когда добрая медсестра вернулась, мы уже отрубились, попадав головами на диванную спинку — замученные вусмерть, издергавшиеся, бесхозные, более трех суток почти не спавшие парнишки в измятой пропотевшей одежде. Так и продрыхли до темноты.
Вечером нас разбудила та же коротко стриженная шатенка, заставила съесть по пирожку с яблоками, пустила на пять минут к Диме: чтобы убедились — с ним все в порядке, и выставила домой, сдав Диминой охране с грозным наказом следить за ребенками, иначе найдет всех и самолично бошки пооткручивает бестолковым мужикам. Амбалы впечатлились гневом пусть и чужой, но явно — матери, засмущались и шустро ретировались, таща нас с блонди едва не волоком.
Оказавшись в родных стенах, я и Валера по-быстрому приняли душ — вместе, потому что боялись оставаться в одиночестве даже ненадолго — зажевали по паре размороженных в микроволновке сосисок и залегли в постель — как были, в халатах на голое тело. Обнялись крепко-крепко, без всякого сексуального подтекста, при включенном свете и долго лежали, вздрагивая и обмениваясь утешающими прикосновениями, потом помаленьку заснули.
Нам по-прежнему было чудовищно страшно.
====== Глава 27. Сергей. 5января 2013г. Взрослые приехали, мы больше не одни, ура. Но всех проблем и они, похоже, не решат ======
Утро следующего дня встретило нас с Леркой плохой новостью и аж двумя замечательными. Гадостью оказалось то, что до блонди наконец добрался уже давно болтающийся по Питеру грипп, и парень проснулся напрочь разболевшимся — трясущимся в ознобе, с раскалывающейся головой.
Что же касается хороших… Приехали одновременно Алина Константиновна и Антон Семеныч Славин, начальник Диминой безопасности, главнокомандующий охраной, до сего момента пребывавший в отпуске. Услыхав их доносящиеся с первого этажа голоса, я воспрянул духом и, с радостными визгами сверзившись с лестницы, кинулся обниматься. Сразу с обоими.
Антон Семеныч принял меня еще в полете, смял до хруста в суставах, взъерошил волосы и, аккуратно поставив на пол, толчком отправил к Алине. В прикосновениях мужчины не было ничего сексуального — только отеческая забота сорокапятилетнего натурала за глупым малолеткой, ровесником младшего из четырех его сыновей. В паре я — Лерка он выделил меня с первых дней моего вселения в этот дом и всегда опекал по силам, случалось, утешал, учил мелким жизненным премудростям и вообще моим гейством не заморачивался, считая вынужденным и преходящим. Да, еще гонял на пробежки, отбирал сигареты — как и положено заботливому родителю, ну и поругивал, разумеется, за любовь к валянию в постели до обеда. Это пока я еще изображал умирающего голубого лебедя…
Алина Константиновна тоже не отказалась от удовольствия потискать красивенького юношу, расцеловала, прижавшись на миг грудью, отстранила на вытянутых руках, оглядела и присвистнула.
— Господи великий, — пробормотала, бледнея, — Ёжик… Ты чего с собой сотворил…
