Было и смешно, и обидно одновременно: иметь в доме аж двух любовников и удовлетворяться дрочкой! Рр-р-р-р! Ладно, красавцы вы мои, сам себя обслужу, не развалюсь, успокоюсь, умоюсь и… Покажу вам обоим, где раки зимуют! Потому что в ярости пребываю, клокочу и… конча-аю-ю-ю-ю… Да-а-а…
Скомкав изгвазданное полотенце, закинул его под кресло, выдернул из шкафа чистое и отправился вниз, приводить себя в порядок в гостевом санузле — Лера ж мой занял внаглую, будет теперь там плескаться долго и упорно, распевая песни, бриться-причесываться. Надо будет его зубной щеткой унитаз почистить, из мести.
Насчет блонди я не ошибся — тот и вправду проторчал в ванной где-то с час. Я уже давно принял душ, облачился в домашний спортивный костюм — было прохладненько, отопление, похоже, барахлило — и успел сварганить омлет с салатом на завтрак, когда парень соизволил появиться — посвежевший, похорошевший, замечательно пахнущий свистнутой у меня на тумбочке туалетной водичкой.
Подсел, потерся плечом, прижался, мурлыкнул:
— Привет, солнышко…
От недавнего его похмелья остались лишь слегка припухшие веки.
Я, вспомнив про обидки, засопел носом. Буркнул:
— Есть хочешь?
И немедленно был стиснут, смят, утянут на колени.
— А кто это у нас тут надулся? — бархатно-низко заворковал блонди, словив мою мордаху между ладоней. — Неужто Ёжинька-Сережинька? Ах ты маленький малыш, ах ты сладкое детко… Дай губки, поцелую — и все пройдет…
Я потрепыхался из упрямства секунд тридцать и сдался на милость победителя, тая в нежности любимого и позорно растеряв накопленную со вчера воинственность. Ёж, знаете ли, зверек по своей природе миролюбивый и отходчивый. Даром что колючий, зато нутро у него мягкое и податливое. Во всех смыслах: член у Лерки — тоньше, чем у Димы, по подсолнечному, так кстати подвернувшемуся под локоть маслу вошел легко, и угол парень выбрал сразу правильный… А на столе лежать спиной, Валеру ногами обнимая, оказалось почти удобно. Ну, жестковато чуток, и нож под лопатками мешался, врезаясь больно… Мелочь, однако. Особливо, когда еще и в голос толком не повоешь, но дико хочется, от удовольствия — зачем охрану пугать понапрасну? Первого января-то, в девять утра…
====== Глава 25. Сергей. Продолжение утра 1янв. 2013 г. Неожиданный исход игры двоих зарвавшихся на хрен наложников ======
Голос Димы прозвучал в тишине кухни, вырывая из послеоргазменной неги, подобно удару хлыста:
— Доброе утро, кролики!
Я затрепыхался, пытаясь свести колени, но не смог, разумеется — помешал продолжающий находиться между бедер блонди; перекатил по столешнице голову, поймал в фокус сузившиеся темные зрачки прислонившегося к дверному косяку мужчины и захлебнулся одновременно и жгучей волной стыда, и не менее жгучим чувством удовлетворения: ибо устремленные на меня карие, в обрамлении сеточки морщинок глаза буквально кричали яростью и страданием. Дима ревновал мою персону к Лерке! Ревновал так, что, по-моему, был близок к обмороку! О-о-о-о… Писк…
Полулежащий на мне блондин, опомнившись, с рваным вздохом приподнялся, выскальзывая опавшим членом из столь полюбившейся ему жаркой глубины, по ягодицам побежала, раздражая кожу, каплями, его свеженькая сперма. А я валялся, опрокинутый на спину, растерзанный, с блядски раскоряченными ногами, пялился на Диму, и мне было охуенно страшно и охуенно здорово сразу. И вообще, мысленно приготовился к смерти. Вот прямо на этом столе, с растраханной текущей семенем заголенной задницей, в позоре. А смерть медлила…
— Хорош сношаться, ребята, — велел Дмитрий Константиныч на порядок спокойнее, — давно завтракать пора. Хотя… — он задумался на пару секунд, пожевал губы, похмурился и продолжил, — …рад, что вы нашли общий язык. Трахаться определенно лучше, чем морды друг другу бить. Одалиски, бля, гаремные мои…
А потом — порывисто и быстро — шагнул внутрь кухни, обнял Лерку со спины и прижался, зарываясь носом ему в затылок.
Блонди охнул от неожиданности и залился краской, да так, что запылали и лицо, и шея, и даже по ключицам расцвели алые пятна, дернулся прочь, но Дима не пустил — обхватил руками поперек груди, ущипнул за соски через задранную к подмышкам футболку, потерся пахом — улыбаясь, не сводя с меня изучающего яркого взгляда, чуть отстранился, поймал в губы Леркино ухо, пососал и опять отстранился — с совершенно тигриной, хищной грацией. Вытащил из кармана наощупь мятую пачку парламента, выбил сигарету, щелкнул, прикуривая, зажигалкой, затянулся, выпустил к потолку дым…
Я задохнулся в гневе, отпихнул блонди и слетел на пол, сверкнув испачканными чужой спермой ягодицами, по пути зацепив пальцами правой стопы полку на стене, тихо взвыл от сильнейшей боли, запрыгал на одной ноге — и резко заткнулся, потому что вдруг и сразу понял: Дмитрий Константиныч изволит дразниться. Издевается в открытую надо мной, мелким изменщиком, вообразившим себя роковым соблазнителем, намеренно вызывает ревность. И мне стало так мерзко и плохо, что аж коленки подогнулись. Захлестнуло острым осознанием вины. И тут… Дима глухо простонал и начал заваливаться набок.
