Хонеккер пришел в бешенство из-за марша. Он хотел попробовать сокрушить демонстрантов через неделю, в понедельник 16 октября. Услышав, что секретари лейпцигского отделения партии подписали призыв Мазура к ненасилию, Хонеккер якобы бросил, что «в районном руководстве уже готовы капитулировать». Лидер партии призвал использовать «все меры» в следующий понедельник, включая высадку десанта и переброску в Лейпциг спецназа Штази, но его собственное положение к тому времени уже стало слишком шатким. По причинам не вполне ясным, но позволяющим предположить, что Хонеккер уже не совсем контролировал ситуацию, в его письменных приказах, распространявшихся 13 октября, содержатся противоречивые указания. В этих инструкциях говорится, что силы безопасности должны применять любые необходимые средства, чтобы остановить марш 16 октября, но не использовать оружие. Было похоже на то, что даже некоторые деятели партии в Восточном Берлине наконец заметили, как постоянная эскалация насилия обернулась против них. Ситуация усугубилась, когда Кренц приступил к смещению Хонеккера.
Министр внутренних дел Диккель позже сетовал на то, что заговор Кренца не оставил пространства для по-настоящему жестких действий в Лейпциге. В своем выступлении перед подчиненными 21 октября Диккель с досадой говорил о влиянии стотысячного марша на внутреннюю политику ГДР. Он сказал, что, будь его воля, он бы с радостью приехал в Лейпциг и лично избил демонстрантов до состояния такого бесформенного месива, что «на них бы никакой пиджак не налез», подчеркнув, что «в 1953 году именно я отдавал приказы здесь, в Берлине» во время подавления восстания. Но при Кренце, как уже догадался Диккель, о повторении 1953 года не могло быть и речи. Чтобы подавить инакомыслящих, партии теперь придется полагаться на тактику и интеллект.
Пока представители спецслужб Лейпцига писали официальные рапорты, Радомски и Шефке раздумывали о том, как им вынести свои нелегальные записи из башни Реформатской церкви. Им удалось остаться незамеченными на протяжении молебнов и шествия – в том числе потому, что башня располагалась с другой стороны кольцевой дороги от большого магазина и они могли наблюдать за (как они считали) агентами Штази, которые, ни от кого не прячась, снимали происходящее с его крыши. Радомски и Шефке знали, что находятся в пределах прямой видимости агентов, и не хотели привлекать их внимания. До, во время и после демонстрации они не высовывались и прикрывали красную лампочку камеры Panasonic. Когда демонстрация наконец прошла мимо, Радомски и Шефке не торопились спускаться с башни, несмотря на голубиный помет, сырость и темноту. Заполучив столь важные кадры, они не хотели в последний момент лишиться единственной видеокассеты. После окончания марша они «просидели там еще около часа» и, только убедившись, что они в безопасности, спустились.
Когда все стихло, они вернулись к Зиверсу. Так совпало, что через родственников жены на Западе Зиверс недавно купил видеомагнитофон – редкую вещь в ГДР. Зиверс с Радомски и Шефке решили посмотреть на нем кассету: увиденное впечатлило пастора. Но он понимал, что, как только запись покажут, будет нетрудно догадаться, откуда велась съемка. И действительно, после того, как ее показало западногерманское телевидение, прихожане начали спрашивать, не с башни ли их церкви были сняты эти кадры. Зиверс решил, что лучше притвориться, будто он не понимает, о чем речь. Он знал, что другой пастор церкви, Роланд Шайн, не одобрил бы его поведение. Шайн сильно переживал, что помощь демонстрантам обернется визитом вооруженных представителей спецслужб. Как не без доли сочувствия говорил Зиверс, Шайн «не одобрял ничего такого, из-за чего можно было поймать пулю».
Когда Зиверс, Радомски и Шефке смотрели пленку, вошел один из сыновей Зиверса. Вместо того чтобы прогнать его из комнаты (как он уже делал в тот день), Зиверс вдруг позволил ему остаться и присоединиться к ним. Сын был поражен тем, что видел на экране их телевизора только что закончившийся марш.
Он понял, что видео снято двумя незнакомцами. Когда оно закончилось, Радомски и Шефке, по-прежнему не называя никаких имен, упаковали оборудование и ушли. Они встретились с Купер и Шварцем в отеле «Меркур», как и планировали. Шварц вспоминал, что странным образом они чувствовали себя одновременно напряженными и расслабленными. Как он позже выразился, «в подобной ситуации ты не тратишь время на рефлексию».
Наспех перекусив, все четверо загрузились во взятый напрокат восточногерманский автомобиль, с которым скоро начались проблемы. Один из двух цилиндров двигателя не работал как следует. Они остановились у автомастерской, но, когда стало ясно, что быстро цилиндр не починить, они забеспокоились, что придется слишком долго ждать. Механик сказал им не разгоняться быстрее шестидесяти километров в час. Послушавшись его совета, они медленно направились к аэропорту Шёнефельд; всю дорогу машина страшно воняла.
