Биртлер провела вечер 9 октября в Гефсиманской церкви. По мере продвижения лейпцигского марша ее церковь открыла двери для всех, кто желал помолиться об успехе демонстрантов и услышать неподцензурные новости благодаря телефонной связи церкви с первоисточниками. Одним из первых мест, куда позвонил Швабе, покинув колонну в Лейпциге, была Гефсиманская церковь. Биртлер тогда дежурила у церковного телефона и ждала звонка Швабе и его рассказа о страшном кровопролитии. Десятилетия спустя она все еще прекрасно помнила, какую радость испытала, услышав вместо этого слова «Кольцо свободно».
Биртлер и ее коллеги немедленно поделились чудесными новостями с собравшимися в Гефсиманской церкви, в ответ на что раздался «невероятный шквал аплодисментов». Сначала они немного попраздновали, а затем кто-то набрался храбрости приоткрыть парадные двери церкви, «чтобы посмотреть, что там происходит». Незадолго до этого там стояли баррикады и шеренги солдат в форме, но теперь их не было. Жители выходили из своих квартир и расставляли зажженные свечи на улицах, где еще недавно стояли полицейские. Море крошечных огоньков встретило Биртлер и других, когда они распахнули двери Гефсиманской церкви. Стоя на пороге и глядя на простирающийся вдаль мерцающий свет, она вдруг не выдержала и сказала: «Вот так ощущается свобода».
Лидеры партии, оценивая произошедшее и необходимые ответные меры, не испытывали подобного восторга. Методы, которые Эрих Хонеккер предлагал использовать в Лейпциге, были свойственны старому поколению коммунистов, переживших преследования нацистов, хотя вместе с этим они объяснялись его бескомпромиссно строгой приверженностью взятому политическому курсу. Девятого октября всем стало очевидно, что такой подход больше не работает. Даже Эрих Мильке – глава Штази – понял, что Хонеккеру пора на покой. Шестнадцатого октября Мильке лично предупредил Эгона Кренца, насколько опасной становится ситуация. Руководитель тайной полиции отправил рапорт, в котором указывалось, что жесткое обращение Хонеккера с диссидентами не только не подавило их движение, но, напротив, помогло ему завоевать сочувствие рабочих и даже членов партии – пугающее развитие событий для Штази. Часто подобные рапорты рассылались всем членам Политбюро, но этот документ Мильке отправил только Кренцу. В рапорте отмечалось, что «резкая критика режима усиливается и распространяется все шире» и что вину возлагают на «партийное руководство». В записке Мильке Кренцу подчеркивалось, что «серьезность положения становится… особенно очевидно», если принять во внимание тот факт, что «теперь этот вопрос затрагивает рабочих» и их отношение к власти, а не только кучку диссидентов.
В тексте Мильке между строк читалось указание на всегда присутствующую вероятность эскалации массовых акций в массовое же насилие. Хотя, по мнению режима, масштабные протесты в Лейпциге прошли мирно, все еще могло измениться. Кроме того, была и новая причина для беспокойства: с членами Штази связывались их коллеги из Москвы из-за разрозненных, но участившихся в октябре случаев конфронтации между гражданами ГДР и советскими войсками. Конкретные причины произошедшего трудно установить (в одном случае житель ГДР утверждал, что советские солдаты пытались присвоить себе его вещи), но лидерам СЕПГ такие инциденты казались еще одним тревожным предзнаменованием.
Кренц решил, что настало время переворота. На собрании Политбюро во вторник 17 октября он и его сообщник Мильке разместили «надежных коллег» рядом с залом совещаний – на тот случай, если Хонеккер прикажет своему личному охраннику арестовать заговорщиков. Когда собрание началось, Хонеккер был поражен предложением проголосовать о его отстранении, выдвинутым двумя ближайшими соратниками. Сначала он сделал вид, будто не услышал, и хотел было перейти к первому пункту в повестке, но собравшиеся криками заставили его замолчать. Хонеккеру пришлось выслушивать, как члены Политбюро один за другим высказывались за его отстранение. Мильке сказал, что «мы просто не можем начать стрельбу из танков». Он выразился просто: «Эрих, это конец». Политбюро единогласно приняло решение. На следующий день центральный комитет партии принял «отставку» Хонеккера, место которого занял Кренц.
