Хаккенберг вместе с другими секретарями партии, находившимися с ним в кабинете, быстро оценил возможные варианты. Хотя сохранившихся свидетельств безнадежно мало, а сам Хаккенберг уже умер, кажется весьма вероятным, что в тот решающий момент он пытался разрешить сложившиеся противоречия. У него имелись инструкции остановить продвижение марша – от Хонеккера, которого вскоре, возможно, сместит Кренц. Но кроме этого Хаккенберг знал о централизованности режима Восточной Германии и что все важные решения должны принимать в Восточном Берлине, а не второй секретарь вроде него. Пусть даже он и исполнял обязанности первого секретаря и формально имел полномочия начать наступление, было бы не слишком умно так поступить, не справившись мнения лидеров партии, что он и пытался сделать – но безуспешно. Помимо сомнений в позиции Берлина, ему пришлось иметь дело еще и с расколом в собственных рядах в Лейпциге. Когда некоторые местные секретари подписали составленный Мазуром «призыв шестерых», не дожидаясь согласия товарищей, они тем самым продемонстировали общественности раскол в партийной верхушке города. Поэтому Хаккенберг знал, что не может рассчитывать на единогласную поддержку применения силы, и наверняка боялся стать козлом отпущения – в зависимости от того, кто возьмет верх в партийной борьбе не только в Берлине, но и в Лейпциге.
Наконец, он знал, что шансы той ночью были не в пользу СЕПГ. Под его руководством было около десяти тысяч человек. Распространенный для внутреннего пользования прогноз обещал, что максимальный размер демонстрации не превысит 50 000 человек, но уже сейчас он столкнулся с как минимум вдвое большим количеством. Конечно, марширующие были безоружны, и полноценное применение армии с парашютистами и танками сравняло бы шансы. Но для этого требовалось одобрение Восточного Берлина, которого он в тот момент еще не получил. Кроме того, у него не оставалось времени организовать подобную переброску сил до того, как марш достигнет вокзала (хотя потом Хонеккер даже предлагал удар с воздуха по маршу, запланированному на 16 октября). Таким образом, определяющее значение имело количество вышедших на улицу. Как выразился один партийный лидер, «никто из нас не был готов иметь дело с толпой» такого размера. И теперь, в то время как демонстранты окружали стратегическую позицию, он и другие лейпцигские секретари оказались, как позже вспоминал Вётцель, «полностью предоставлены самим себе».
В отсутствие звонка от Кренца и ввиду приближающейся толпы Хаккенберг вынужден был принять самостоятельное решение. Примерно в 18:30 он отдал приказ занять оборонительную позицию. Сохранился письменный вариант этого приказа; в нем написано, что «все развернутые силы» должны «перейти к самообороне». Атаковать им полагалось лишь в том случае, если они сами или какое-либо строение подвергнутся нападению. Если бы это случилось, они должны были «дать отпор всеми средствами», но пока и если толпа не начнет нападать, им надлежало оставаться на местах. Другими словами, вопреки ожиданиям и инструкциям Хонеккера, Хаккенберг приказал силам безопасности пропустить демонстрацию.
Некоторые представители сил безопасности не могли взять в голову, как же произошел столь внезапный поворот. Несомненно, что страх, пропаганда и угрозы насилия успешно заставляли полицейских делать свое дело. Через неделю после 9 октября документалисты из ГДР смогли снять интервью с полицейскими из Лейпцига, пока их воспоминания были еще свежими. Эти интервью показывают, что люди, которыми командовал Хаккенберг, были на взводе. Один командир полицейского подразделения, Вольфганг Шрёдер, сказал авторам фильма, что приказ держать оборонительную позицию «едва не опоздал». Распоряжение оставаться на местах поступило за считанные мгновения до того, как должен был прозвучать приказ атаковать. Минутой позже, заверил он документалистов, он скомандовал бы своим людям «остановить или разогнать демонстрацию» силой. Другой офицер вспоминал о том, как он услышал странную и неожиданную команду «освободить восточный узел, пропустить демонстрантов и отойти в сторону». С удивлением поняв, что кровопролития удастся избежать, он подумал, что ГДР недолго осталось существовать. Один из самых молодых полицейских – двадцатипятилетний Торальф Дёрре – в числе последних услышал об отступлении. «Мы уже получили приказ бежать в сторону демонстрантов и были метрах в тридцати от них», – вспоминал он позже. Его кровеносная система «не вместила бы больше адреналина»… А затем, ни с того ни с сего: «Рота, стоять! Кругом!» Некоторые полицейские были совершенно дезориентированы происходящим и все еще были готовы броситься в атаку. Один из них сетовал на то, что утром в тот же день их командиры «взвинтили нас, как никогда раньше, а теперь ничего не происходило». Это казалось ему непостижимым: «Я уже ничего не понимал».
