За десять лет на своей должности Егер время от времени сталкивался с подобными несанкционированными попытками пересечения границы. Чаще всего потенциальные нарушители заявлялись по ночам и в алкогольном опьянении, и пограничники их отпугивали, задерживали или еще каким-то образом останавливали. Егер и его люди называли таких персонажей «кабанами». Однако 9 ноября отличалось от других дней не только быстро растущим числом «кабанов», но и их решимостью. Они попросту не желали уходить.
Егер снова позвонил полковнику Цигенхорну. Полковник сказал, что провокаторов надо заставить немного подождать, а затем «отправить назад». Егер передал эти инструкции персоналу у восточного входа примерно в 19:30. В ответ они уведомили его, что количество «кабанов» подскочило с десяти-двадцати до пятидесяти-ста. Некоторые даже подъезжали на автомобилях. Егер приказал своим сотрудникам сказать толпе, что распоряжения их выпускать не было. Однако люди стекались не только к Борнхольмер-штрассе, но и к другим пунктам. Например, офицеры Штази из отдела паспортного контроля при КПП на Зонненаллее сообщали примерно то же самое. К 19:45 толпа восточных немцев уже требовала от пограничников пропустить их, ссылаясь на «сообщения в СМИ».
Люди начали звонить в различные режимные организации. Уже в 19:14 один восточный немец позвонил в канцелярию Совета министров, жалуясь на то, что все отделы, принимающие заявки на поездки, закрыты, несмотря на сделанное Шабовски объявление. В 19:20 поступил еще один звонок – от человека, интересовавшегося, можно ли по новым правилам выехать из страны на поезде. А житель Восточного Берлина по имени Петер Леонхардт в тот вечер позвонил в местный полицейский участок и попросил к телефону дежурного офицера. Когда его соединили, он объяснил, что только что слышал, как Шабовски сказал, что заявления на зарубежные поездки начинают приниматься немедленно, поэтому он хотел бы прямо сейчас оставить заявку по телефону. Офицер на другом конце провода понятия не имел, как на это реагировать, и ответил, что ему ничего об этом не известно. Леонхардт настаивал. Тогда офицер полиции пообещал перезвонить Леонхардту и, как это ни удивительно, сдержал обещание, сказав, что, хотя «обычно» Шабовски прав, в этом конкретном случае правила вступают в силу только на следующий день. Вопросы Леонхардта привели к тому, что все крупные полицейские участки Берлина получили приказ отвечать другим звонящим в той же манере.
К половине девятого вечера к Радомски и Шефке у КПП Борнхольмер присоединилась большая компания. Люди Егера насчитали толпу из примерно нескольких сотен человек, если не больше. Подъехала полицейская машина, и сидевший в ней офицер по громкоговорителю объявил, что собравшимся следует пройти в ближайший полицейский участок за визой и вернуться только после ее получения. Это объявление только ухудшило ситуацию. Люди либо проигнорировали его, чем поставили под сомнение авторитет полиции, либо действительно отправились к ближайшему участку, расположенному в нескольких минутах ходьбы. Дежурившие там офицеры не только не понимали, чего от них хотят заявившиеся к ним люди, но и не имели полномочий выдавать такие срочные визы, поэтому отправляли всех назад. Некоторым на дорогу туда и обратно понадобилось всего-навсего десять минут, и в результате «кабаны» вернулись разъяренными тем, что их ввязали в эту бессмысленную затею.
Будь то на Борнхольмер-штрассе, Зонненаллее или у других КПП, пограничники очень скоро оказались в меньшинстве – число упрямцев, стремившихся пересечь границу, достигало уже нескольких тысяч. Несмотря на это, официальные лица пока еще сохраняли власть, ведь они были вооружены. Некоторые, в том числе Егер, носили пистолеты; кроме того, на КПП имелись и пулеметы. В результате успешных попыток Карин Геффрой придать широкой огласке гибель ее сына Криса в феврале, а также апрельского инцидента, когда стрельба офицера Штази по перебежчикам попала в объективы западных журналистов, Егер и его люди получили инструкции (которые Хонеккер дал весьма неохотно) воздерживаться от применения огнестрельного оружия. Тем не менее оружие у пограничников было. Более того, приказы, касавшиеся стрельбы, издавна отличались некоторой двусмысленностью. Оправдать огонь на поражение необходимостью защитить собственную жизнь можно было практически при любых обстоятельствах. Пограничники считали свои КПП осажденными, и нельзя исключать, что в тот момент они ощущали смертельную опасность. Егер особенно волновался о том, что кто-то из толпы попытается вырвать оружие из рук пограничников.
