КПП Борнхольмер превратился в гигантский магнит, подобно церкви Святого Николая месяц назад, – и притягивал он не только берлинцев. Катрин Хаттенхауэр тоже направлялась к Борнхольмер-штрассе. Девятого октября она сидела в одиночной камере в Лейпциге, гадая, танки ли это шумят на улице и ждет ли ее расстрел. Новости о происходившем снаружи распространялись по тюрьме с помощью перестука и стаканчиков для зубных щеток, которые прикладывали к стенам вместо стетоскопа. Той ночью по тюремным коридорам эхом начал разноситься смех – хотя смеяться заключенным строго запрещалось. Через несколько дней Хаттенхауэр без объяснений освободили, предупредив, что отныне ей запрещено выезжать за пределы города. Проигнорировав запрет, в ноябре Хаттенхауэр села на поезд, чтобы повидаться с друзьями в Восточном Берлине. Она собиралась отмечать с ними свой день рождения до самого утра: 10 ноября 1989 года ей исполнялся двадцать один год. Вечером девятого числа они пошли в бар неподалеку от пограничного перехода на Борнхольмер-штрассе и начали праздновать. Но вечеринка приняла неожиданный оборот, как только они услышали о пресс-конференции Шабовски. Хотя новости достигли их позже, чем Радомски и Шефке, у Хаттенхауэр и ее берлинских друзей возникла та же идея: пойти к КПП Борнхольмер – ближайшему пограничному переходу – и посмотреть, какие возможности им открываются в этот вечер.
Составленная Штази карта пограничного комплекса Борнхольмер. Восточный вход изображен внизу карты, а Западный Берлин – вверху, прерывистой линией. На схеме указано, что длина комплекса с востока на запад составляет 210 метров, а мост простирается на запад еще на 113 метров. Пояснения к символам справа: 1. Служебные здания. 2. Ворота со шлагбаумом. 3. Сторожевые посты. 4. Зона предварительного досмотра. 5. Зона таможенного и паспортного контроля. Внизу слева, обозначенная цифрой 5, расположена зона с полосами для проверки автомобилей
Ни у кого из них не было четкого плана действий; они лишь интуитивно чувствовали, что настал момент проявить себя. Радомски предполагал, что новые правила касаются лишь тех, кто готов эмигрировать навсегда, но ни он, ни Шефке не собирались этого делать. Он не понимал, как согласно правилам должны были действовать пограничники. Как служащие КПП смогут гарантировать, что выезжающие покидают страну навсегда? Неужели они действительно запретят обратный въезд? Он решил, что они с Шефке скажут, будто хотят эмигрировать, и посмотрят, что будет дальше. Радомски взял с собой фотоаппарат в надежде сделать несколько интересных снимков, но его разобьют в толчее.
Радомски и Шефке вспоминали потом, что оказались в числе примерно десяти первопроходцев, воспользовавшихся новыми правилами. Они сразу же начали спрашивать пограничников, стоявших у восточного входа комплекса, могут ли они перейти на другую сторону, но их развернули. Потом Радомски потребовал вызвать старшего офицера, и кто-то даже вышел к нему, но ответ был все тем же. Они с Шефке все равно решили остаться: продолжать жаловаться на невыполнение правил и следить за развитием событий.
Старшим офицером, дежурившим внутри самого пограничного комплекса Борнхольмер, в ту ночь был Харальд Егер. Егер, родившийся в 1943 году, был преданным слугой режима с большим стажем: к 1989 году этот ветеран мог похвастаться двадцатью пятью годами службы в Борнхольмере. В восемнадцать он начал работать полицейским на границе, пойдя по стопам своего отца, причем записался он вовремя, успев поучаствовать в строительстве Берлинской стены. И отец, и сын считали, что главная цель государства – не допустить еще одного конфликта после двух кровопролитных войн, уже случившихся в двадцатом веке. По этой же причине молодой Егер не сомневался, что решение возвести Берлинскую стену было трагическим, но необходимым. С его точки зрения, это было гораздо лучше единственной альтернативы – войны между странами Варшавского договора и НАТО.
