Егер неоднократно звонил Цигенхорну, чтобы получить хоть какие-то инструкции, как справиться с этим хаосом, но Цигенхорн всякий раз отвечал, что нужно действовать как обычно. Егер продолжал звонить в надежде на более полезный ответ. Позже Егер скажет, что сделал за ночь примерно тридцать звонков, пытаясь (в основном впустую) добиться новых инструкций, столь необходимых в свете разворачивающихся драматических событий. Лишь однажды Цигенхорн предложил Егеру отклониться от стандартной процедуры, но в итоге это лишь усугубило ситуацию.
Цигенхорн сказал, что тайно подключит Егера к разговору по конференц-связи с его начальством из Штази, в том числе Герхардом Найбером – заместителем Мильке. Цигенхорн велел Егеру «молчать», чтобы никто не узнал, что он на линии. Егер слушал, как Цигенхорн резюмирует рапорты Егера с КПП на Борнхольмер-штрассе. Не зная, что Егер может их слышать, Найбер грубо спросил: «Этот Егер способен реалистично оценить ситуацию или он просто трус?»
В этот момент Егера вдруг отключили. Держа в руке беззвучную трубку телефона, он впал в ярость. Вот уже почти два часа он разбирался с беспрецедентной и потенциально опасной ситуацией. Он не получил никаких содержательных ответов на просьбы дать ему хоть какие-то рекомендации. Он дежурил больше двенадцати часов, и ему предстояло провести там как минимум всю ночь. Вдобавок ко всему этому хаосу на следующий день его ждало еще одно испытание: недавно он сдал анализы на рак и должен был узнать результаты.
Егер чувствовал, что его терпение вот-вот лопнет. Двадцать пять лет он верно служил стране на КПП Борнхольмер. До этого он еще три года нес службу – в том числе в период строительства Стены. За это время он получил несколько наград и лишь один незначительный выговор с занесением в личное дело. Он знал о массовом бегстве жителей из страны и о бедственной ситуации в ГДР, и тем не менее он с готовностью надел форму темным ноябрьским утром и заступил на двадцатичетырехчасовую смену. Теперь же его начальство сомневалось в его способности точно доложить о ситуации и подозревало его в трусости. Впоследствии, оглядываясь назад, Егер поймет, что его дальнейшие решения были спровоцированы именно этим моментом. Человека, который за без малого тридцать лет ни разу не ослушался приказа, оскорбили и довели до предела.
Толпа у КПП Борнхольмер продолжала расти. Из первых рядов Радомски и Шефке вновь и вновь громко требовали, чтобы пограничники их пропустили. Хаттенхауэр и ее друзья в это время тоже шли к Борнхольмер-штрассе – вместе со многими другими. Внутри КПП Егер еще не успел претворить гнев в действие, как ему перезвонил Цигенхорн. Полковник сказал, что поступили новые инструкции: чтобы предотвратить ухудшение ситуации, всем отделам паспортного контроля надлежит прибегнуть к «решению для выпуска пара», как они его скоро начали называть. Предполагалось, что сработает оно следующим образом: Егеру следовало приказать своим подчиненным выбрать несколько самых агрессивных людей в толпе – таких как Радомски и Шефке – и провести их внутрь комплекса. Затем сотрудники должны были в индивидуальном порядке разрешить проход горячим головам. Но перед тем как их пропустить, персонал Егера должен был записать их личную информацию и поставить штамп в удостоверении личности рядом с фотографией – или прямо на ней. Штамп в необычном месте требовался для того, чтобы аннулировать удостоверение личности и лишить его владельца гражданства ГДР. При этом сообщать об этом ничего не подозревающим изгнанникам не разрешалось, чтобы избежать новых проблем. Идея заключалась в том, чтобы самые агрессивные из собравшихся прошли на Запад под строгим контролем и исчезли навсегда. По-видимому, Цигенхорн и его начальство надеялись, что, когда возмутители спокойствия исчезнут, толпы у пропускных пунктов начнут рассасываться. Если же смутьяны попытаются позже вернуться в ГДР, их следовало проинформировать, что такого права у них больше нет. Цигенхорн передал такие инструкции не только на Борнхольмер, но и на другие пограничные переходы. Позже той же ночью сам генерал Штази Хайнц Фидлер, начальник основного Отдела VI, в письменной форме подтвердил, что штамп рядом с фотографией или на ней аннулирует удостоверение личности и лишает его владельца права возвращения в ГДР.
Все еще разозленный Егер скептически отнесся к плану, но приступил к его осуществлению примерно в 21:00. Он приказал своим подчиненным начать вылавливать из толпы самых назойливых людей и открыл три окна паспортного контроля. Поскольку Радомски и Шефке несколько часов из кожи вон лезли, жалуясь и крича (как позже утверждал Радомски, «мы шумели громче всех!»), их выбрали одними из первых. Двух диссидентов и еще нескольких человек отвели непосредственно внутрь самого КПП. Его сотрудники записали их личные данные и проштамповали паспорта. Служащий, занимавшийся Шефке, поставил штамп прямо на его фотографию – возможно, для пущей убедительности. Таким образом, двое активистов были изгнаны из Восточной Германии, даже не подозревая об этом.
