«Благодату мучила совесть, – писала мне игуменья перед моим приездом. – Грешница, она наказывала себя и немилосердно умерщвляла плоть всеми истязаниями, известными в Эфиопии. Закованная в тяжкие вериги, с тяжелым камнем на голове, ходила за много километров в монастыри – причащаться и просить отпущения грехов. Часто ее не принимали, потому что ни женщинам, ни самкам животных не дозволялось входить на церковный двор. Она выбирала самые отдаленные монастыри, чтоб дольше ходить под грузом камня, а вернувшись – голодная, с окровавленными стопами, сразу становилась на молитву».
В агонии, физической и душевной, Дельта слагала церковные песнопения и проваливалась в сон. Иногда, в полупомешательстве из-за обезвоживания, пела колыбельные и укачивала ребенка. Как будто новорожденный был у нее на коленях. Вспоминая время, когда у нее отняли дитя, которое она кормила грудью, она звала дочь по имени – Андреяна.
Мать Иеремия с молитвой мыла и перевязывала ей израненные ноги. Колокола звонили всю ночь, ибо только этот звук постепенно вселял покой в душу той, что объявила себя грешницей.
Подавив в себе боль обманутой женщины, я сказала, что сделаю все, о чем просил Андре. Меня долго мучала совесть, что я позволила себе ревновать, в поисках выхода помышляла о самоубийстве и бегстве.
Может быть, сперва я хотела наказать их за скрытую тайну, не выполнять их желаний? Почему они избрали меня тем человеком, который возьмет на себя столь трудную обязанность – найти их дочь? Что-то во мне спрашивало: а может, избрали потому, что знали меня лучше, чем я сама знала себя? Знали, что я сумею передать их дочери, если и когда отыщу ее, чистую правду о том, почему ей было запрещено узнать своих родителей. Знали, что исполню завещанное и передам Андреяне немалое состояние, доставшееся ей от отца.
Вы спрашиваете, возможно ли, чтобы из разочарованной женщины, которая в браке не знала правды, я могла превратиться в защитницу тех, кто меня ранил?
Смерть открыла тайну, но истина была так человечна, скорбна и прекрасна, что личные страдания уменьшились, впитав их трагедию, словно она была и моей. Да, это оказалось возможно, поскольку моя боль открытия истины была несопоставима с их мученической жизнью.
Человеку тяжело принять истину. Тяжело открыть тайну, тем более ту, что подвергает испытанию его доброту и касается его непосредственно, независимо от того, хочет он того или нет.
Меня лихорадит – не знаю, оттого ли, что под вечер похолодало, или оттого, что я рассказываю вам об их судьбе, в которой теперь, после их смерти, участвую и я. Они сопутствуют мне, как ветер с Желтого Нила, врывающийся в ущелье, где монастырь и где их прах.
Музыка, которую мы слушаем, пока я рассказываю вам о своей жизни, часто вызывает во мне бурные чувства или, напротив, сильное ощущение гармонии и счастья, оттого что я здесь, рядом с этим монастырем и монахинями. Земные отношения стерты из моей памяти, ибо и монахини оставили земную жизнь, бурю человеческих отношений и обрели покой в молитве, посвятив себя Богу, как это сделала и Дельта. Я понимаю монахинь и восхищаюсь ими все больше. Чувствую причины их мистической связи с Христом – они те же, что у апостолов его.
И я – фрагмент Божьей рукописи мира – благодаря молитвам и тому, что создаю фрески и мозаики, могу рассказывать вам о земных скорбях без слез и сожаления о том, что я сама – часть повести о них. Повесть эта во мне непрестанна, она не завершена, пока я не исполню все их желания.
Возможно, для вас в этом есть противоречие, но жизнь всегда парадокс. В одной и той же комнате два мира сплетаются, сталкиваются и сосуществуют в гармонии, разве не так?
Сегодня больше чем когда-либо я сомневаюсь, существуете ли вы вообще, или вы только музыка, которая слушает меня так же, как я ее. Вы тщательно выбираете, что мы будем слушать. Во всех композициях есть что-то неземное, мощное, иногда недоступное и тайное, как будто, создавая шедевры, композиторы общались с Богом, историей и судьбой рода человеческого, с космосом. Кто бы мог подумать, что в нотной системе из пяти тонов и хроматической лестницы полутонов кроется мистерия звуков, тайна энергии и волшебства, трагическое, скорбное, но и утешительное начало, дающее надежду на то, что мир победит жестокость и зло.
Музыка как любовь, как жизнь, даже в величайшей радости несет следы печали. Она обладает мистической гармонией мелодии, выявляет законы связи между аккордами и внушает жажду свободы, противление рабству и тирании, любовь к душе, страсть к телу. Инструменты, особенно арфа и орган, говорят об ангелах и Боге, о человеческой судьбе, борьбе добра и зла, о грехе и уповании на прощение. Очеловеченность звуков и голосов – это не избыток энергии, как полагал английский философ Герберт Спенсер, но ее открытая сублимация.
