Нет, девушку не хватали, не били, не тащили никуда, просто завели вниз, в подвал, освещенный необычно ярким светом, да попросили обождать. Правда, тщательно обыскали – забрали зеркальце и сшитую суровыми нитками книжку, стихи, на которые младший жрец немало дивился, а потом передал случайно заглянувшему в Маринкину башню Сгону. А, если точнее, рябой десятник их сам выпросил – почитать. Что ж, Ясна не возражала, тем более, Сгон вроде как дружил с ее возлюбленным, увы, ныне отсутствовавшим. Хоть сообщит, скажет, где искать, ежели к вечеру не выпустят.
Так бывало – может, какая-нибудь заразная болезнь, хотя девушка никакого недомогания не чувствовала, но ведь не зря же всех девчонок не так давно тщательно осматривали волхвицы, заставляя раздеваться догола – тьфу! Может, что-то заметили, нашли и теперь собрались лечить. Если болезнь, так будут лечить и скоро из башни не выпустят, так, говорят, было уже с девчонками из Семеновской башни. Их тоже осматривали, а потом двух заперли в Маринкиной башне, чем-то кололи, но через пару недель выпустили, сказали, что те выздоровели и опасности нет. Правда, родителям дев все разъяснили сразу… Так у Ясны родителей-то не было, сирота, единственный близкий человек – Ратибор, так и тот где-то в дальних болотах рыщет.
Сгон все ж подмигнул, успокоил, мол, Рату, как тот вернется, обязательно сообщит. Потом вместе со жрецом тщательно измерил входную дверь мерной лентой – видно, затем и приходил, вовсе даже не случайно – да, махнув рукой, ушел. И волхв тоже ушел, и дверь захлопнулась как-то неслышно, оставив больную – или все же узницу? – одну.
Правда, соскучиться девушка не успела, волхв вскоре вернулся, принес и вкусной еды, и питье – пахнущий травами сбитень, какой Ясна до этих пор только по праздникам и пивала. Не-ет, значит, не узница, ничем перед жрецами не провинилась, разве узниц-то вкусностями такими кормят? Тем более, на серебряной-то посуде! Ежели б в прошлый год дело было, так подумала б дева, что не иначе как в невесты бога ее готовят! Но, то в прошлом году, а нынче, после множества похорон, Великий Био сделался на какое-то время сытым и милостивым, и никаких дев себе не требовал, волхвы даже жеребьевку среди красавиц не проводили. Так что в невесты-то к божеству еще собираться рановато!
Подумав так, узница выпила целый бокал вкусного сбитня да, вытянув ноги, прилегла на узкое низенькое ложе. Яркая лучина под потолком – называлась она «лампа» – вдруг потускнела, и свет от нее вдруг полился не белый, как днем, а желтый, с буровато-красным оттенком, как бывает иногда на закате солнца. Какая-то тень дернулась под потолком, и вдруг оттуда, прямо к ногам Ясны спустилась, махая крылами, крупная серая птица, чем-то похожая и на сороку и на ворону одновременно. Перья серые, вороньи, а бока, как у сороки, белые. Клюв же…
Рассмотреть клюв девушка не успела – воздух в подвале задрожал, словно бы откуда-то вдруг повеяло ветром, и странная птица прямо на глазах обратилась в неписанной красоты девицу, зеленоглазую, в зеленом же, под цвет глаз, старинном платье с кружевным воротником, разноцветными фестонами и ленточками, с распущенными по плечам темными, чуть волнистыми, волосами.
Странно, но Ясна ничуть не удивилась своей неизвестно откуда взявшейся соседке, словно все так и должно было быть: сначала птица, а потом – девушка. Мало того, узница даже знала, как прекрасную незнакомку зовут.
– Я – Марина…
Ну, конечно ж! Кто же еще? Хозяйка башни явилась!
– Отец мой магнат, по фамилии Мнишек, а я дочь его, – красавица улыбнулась, шевельнув пальцами, унизанными золотыми, с драгоценными камнями, перстнями. В ушах колыхнулись вытянутые, с изумрудами, серьги. Такой же изумруд, только побольше, граненый, у Марины на груди, на тонкой цепочке.
– Двух мужей я любила, двух… – тихо, словно сама себе, промолвила дева. – Первый был Димитрий и второй был Димитрий, и… И жили мы на Коломне, и была за мной Коломна, и чины были царские все: бояре, и дворяне, и дети боярские, и стольники, чашники и ключники, и всякие дворовые люди. А писалася я «царицею»! И был у меня дружок – Иван… Иван Заруцкий – не человек, огонь! И я с ним пошла, и с сыном моим малым, да поймали, замуровали… Здесь, в этой башне и замуровали. В двадцать шесть лет – смертная неволя, тоска… Ах, душно мне, душно, стены теснят! На волю хочу, на волю…
– На волю хочу, на волю… – шепотом, во сне, повторила Ясна, и подошедшие к ее ложу волхвы переглянулись.
– Что это с ней? – спросил жрец с вытянутым желтым лицом, чем-то напоминавшим крысиную морду. – Бредит? Больна? Случайно, в пути не умрет?
– Снадобье дали, как надо, – сложив на груди руки, поклонился молодой волхв. – Два дня и две ночи спать будет. Вам на весь путь хватит, почтеннейший Велимир.
– Берите ее! – обернувшись, Велимир кивнул дюжим парням. – Заверните в покрывало, несите к носилкам. Уходим засветло, быстро.
Они так и вышли – небольшим караваном, жрецы и несколько воинов. И вел его Велимир, волхв среднего извода, коему было обещано… много чего было обещано сему жрецу. Только иди, веди… делай.
