Кай поднимается по короткой лесенке, заглядывает в лодку и еще сильнее бледнеет.
Я откашливаюсь.
— Привет. Можно подняться?
Ответа нет. Только плещется тихо вода да кричат, кружась над берегом, птицы. Мужчина в лодке как будто не слышит меня и, мыча без слов, раскачивается рядом с останками своей семьи. Я стараюсь не смотреть в ту сторону, но взгляд снова и снова возвращается к ним.
Я видел мертвых разного возраста и пола и сам носил безжизненные тела к костру — сначала в Ньюкасле, потом в Киллине. Я закрывался, старался не обращать внимания, не думать, кем они были, и только делать, что нужно, но они всегда возвращались в самые неподходящие моменты, мелькали в уголках сознания, являлись в ночных снах.
Но здесь другое. Мужчина положил их у своих ног, на палубе, и они уже пролежали так какое-то время. Тела начали разлагаться, в воздухе отвратительная вонь, и я знаю, что все это останется со мной, впечатается в мои чувства и сохранится в уголках памяти, посещать которые я не хочу, но куда, однако, снова и снова заглядываю.
Лодка стала мавзолеем, и мне хочется уйти. Но я не могу оставить незнакомца. Находясь здесь какое-то время рядом с мертвецами, он не заболел, а значит, как и у меня, у него иммунитет. Брошу его, и он наверняка умрет от голода и жажды, один, в компании своих призраков.
Я забираюсь в лодку и, обойдя мертвецов, подхожу к нему. Худые плечи, темные волосы. Голова опущена.
— Как вас зовут?
Он не смотрит на меня, не отвечает, но как будто замирает на мгновение.
— Я Кай.
Поворачивает чуть-чуть голову. Бросает взгляд и тут же отворачивается.
Пробираюсь ближе, сажусь так, чтобы он оказался между мной и поручнями.
— Ваша семья? Сочувствую.
Не отвечает. Продолжает мычать, но чуть громче, как будто хочет заглушить меня.
— Пить хотите? — Я достаю из рюкзака бутылку с водой, протягиваю, трогаю его за плечо. Он вздрагивает и смотрит на меня. — Держите. — Подношу бутылку ему ко рту, наклоняю, и вода проливается на губы. Он облизывает губы, отклоняет голову назад, но я не сдаюсь и бутылку не убираю. Он невольно делает глоток, кашляет, отворачивается и шепчет:
— Нет, не надо. Я жду, когда умру. Это не поможет.
— Вы ведь не больны, да? — Он едва заметно кивает. — У вас, наверное, иммунитет. Как у меня.
Не отвечает. Снова обхватывает колени, раскачивается…
Я прислоняюсь к поручням. Помочь ему нельзя, как нельзя даже представить, насколько ему тяжело. А потом во мне словно вскипает кровь, мышцы напрягаются, вырываясь из тела, красная пелена ярости застилает глаза. Что они сделали с этой семьей, с Келли, с тысячами людей, тела которых я носил к кострам? А что там сейчас, в Шотландии, в Англии? Наверное, еще хуже.
И кто-то же устроил это все. Виновата не природа, не очередная мутация гриппа, не новый вирус, принесенный москитом или обезьяной из леса. Кто-то сделал так, чтобы это случилось.
С моих губ срывается проклятие.
Незнакомец поворачивается и смотрит на меня. Он больше не мычит.
А я не могу остановиться, я ругаюсь и бью, бью, бью рукой по палубе.
— Так не должно было случиться. С вашей семьей. С вами. Со мной. Со всем миром! Это несправедливо!
— Это я виноват, — говорит он. — Салли уже давно хотела уехать. — Голос хриплый, и я снова протягиваю ему бутылку. На этот раз он не отказывается, пьет, потом возвращает мне. — Я не соглашался, думал, все как-нибудь уладится, найдут лекарство, и все будет в порядке. А потом, когда она все же уговорила меня, было поздно. Дети заболели, когда мы не прошли еще и полпути.
— И что вы собираетесь с этим делать?
— Что собираюсь с этим делать? Вы о чем?
— Послушайте меня.
Он качает головой, снова обхватывает колени, начинает раскачиваться и мычать.
Но я все равно рассказываю: о Шэй, кто она такая и как выжила, и почему мы приплыли на Шетленды. О болезни, которая началась здесь, в подземной лаборатории. Как Шэй, узнав, что она носитель, ушла на базу ВВС и там сдалась. Что нам нужно теперь убраться с острова, вернуться в Шотландию и постараться привлечь виновных к ответу.
Пока я говорю, он на меня не смотрит и вообще как будто притворяется, что ни меня здесь нет, ни его здесь нет, и вообще ничего нет.
Заканчиваю. Мы оба молчим. Долго.
Потом он перестает раскачиваться и, не поднимая головы, говорит что-то себе в колени, глухо и неразборчиво.
— Что?
Он поворачивается ко мне — бледный, как и раньше, но в тусклых глазах заметна искра — может быть, злости.
— Бобби. Меня зовут Бобби. — Он протягивает руку, и я крепко ее пожимаю.
Бобби наклоняется ко мне и плачет.
