Человеческие эмоции и реакции в ответ на раздражитель часто предсказуемы; действия же нет. Ими редко управляют правила логики или эволюции.
Лучше двигаться. Дождь — тоже хорошо; когда замерз и промок, остальное ощущается не так остро. Грудь все еще сжимает, но когда идешь быстро, как я сейчас, приходится дышать, и сердце должно биться.
Я не сдамся. Нельзя.
А потом? Что потом?
«Потом» может подождать. Сначала надо найти ее.
А вот и та лужайка над скалами, где Шэй уснула, прислонившись к моему плечу, когда мы поднялись от берега. Ноги как ватные.
Я все еще чувствую ее тепло, запах ее влажных после водопада волос.
Начинаю спускаться прямо со скалы, не там, где мы поднимались. Дождь прекратился, но нога поскальзывается на мокром камне.
Мчусь вниз, раскинув руки, и пальцы цепляются за трещину. Острая боль пронзает ладонь, но я держусь. Пытаюсь отыскать какую-то опору для ног, нахожу выступ, и давление на руку немного ослабевает.
В голове словно эхо крика, какое-то подобие звука, вроде такого, как вчера, когда я стоял у обрыва за домом.
— Келли? Не беспокойся, я в порядке.
Уже осторожнее продолжаю спуск. Внизу осматриваю руку — ничего страшного, обычный порез и немного крови. Пустяк. Хотя, будь здесь мама, она бы уже дезинфицировала рану и накладывала повязку. Вспоминаю, как порезался в ее комнате о разбившегося стеклянного медвежонка Келли и как мама перевязывала царапину. Она еще сказала тогда, что хотела бы, чтобы все мои раны было так же легко лечить. Но они только хуже и хуже с каждым разом.
Сейчас отлив, и море отступило от берега дальше, чем в то утро, когда мы высадились здесь из лодки, но волны выше. Подождать, пока успокоится? Я в нерешительности смотрю на воду.
Снимаю футболку и джинсы, засовываю их в пластиковый пакет и кладу в рюкзак к продуктам и бутылке с водой, всему тому, что прихватил из дома.
Ступаю одной ногой в воду и невольно вздрагиваю — как же холодно! Чем быстрее, тем лучше, верно? Я иду дальше, туда, где глубже, и, набрав полные легкие воздуха, ныряю. От холода захватывает дух. Раскидываю руки и плыву, а тело требует закутаться во что-нибудь теплое и согреться. Движения получаются скованные и неловкие. Бухточка остается позади, дно далеко внизу, и море все неспокойнее. Пещера где-то дальше, слева, но выдержать курс трудно — течение относит меня вправо, дальше от берега, в открытое море.
Каждый гребок стоит сил. Перед глазами прыгают круги. Я на мгновение уступаю морю, покоряюсь его воле — пусть несет, куда пожелает. Мысли скачут и разбегаются. Мама… Келли… Шэй… их лица мелькают и уносятся, пропадают…
Я вздрагиваю и открываю глаза. Это уже не эхо, а крик.
— Так, Келли, так. Двигаем дальше.
Я снова плыву, забирая все круче влево. Течение постепенно слабеет, и море начинает успокаиваться. В тени скал замечаю темное пятно и плыву к нему.
Кай забирается на камень у входа в пещеру, вытягивается и лежит, отдуваясь и не двигаясь. И я чувствую себя так же, словно тоже задыхаюсь, и сердце у меня колотится так же быстро. В какой-то момент он просто остановился, закрыл глаза и отдался течению, которое уносило его в море, все дальше от острова.
В этот раз он точно меня услышал и даже вздрогнул, когда я крикнула, чтобы плыл к берегу. Вот тогда мне и стало по-настоящему страшно, ведь люди слышат меня лишь перед самой смертью. Неужели и он тоже…
Я так сосредоточилась на брате, на его дыхании, что поначалу даже не замечала кое-чего еще. Позади нас, в глубине пещеры… Лодка? Она совсем не похожа на ту, что доставила нас на остров: та была тяжелая, грубая, а эта белая, легкая, обтекаемая. Паруса спущены, но сомнений нет — там, в пещере, парусная лодка.
Вокруг тихо. Есть ли здесь кто-то?
Рядом шевелится Кай. Он еще не отдышался, но уже сел. Его глаза, должно быть, привыкли к темноте, потому что брат осматривается и, увидев лодку, подается вперед.
Вода в пещере почти неподвижная. Кай соскальзывает с камня и в несколько гребков подплывает к лодке, забирается на камень рядом с ней.
— Эй?
Ни звука в ответ.
Брат дрожит сейчас еще сильнее, руки и ноги покрылись гусиной кожей. Он снимает рюкзак, достает пакет с одеждой, с трудом натягивает ее на себя.
— Эй? — снова окликает Кай и вдруг накрывает ладонью нос и рот, как будто почувствовав какую-то вонь.
Я проскальзываю в лодку.
Долго искать не приходится. Трое детей, все с рыжими волосами. Рядом с ними женщина, тоже рыжеволосая. Глаза открыты, но уже ничего не видят; под телами темная, запекшаяся кровь. Все они умерли какое-то время назад.
И тут же… Кто это сидит? Мужчина. Живой. Наверное, высокий, но сейчас скрючился, обхватил колени и тихонько мычит что-то, закрыв глаза и раскачиваясь взад-вперед.
