Наши передовые подразделения уже карабкались по отвесным скалам на противоположном берегу. А там, на гребнях гор, засело около ста восьмидесяти тысяч черногорских, боснийских и герцеговинских четников. Стрелковая цепь уже находилась под скалами, но четники ее не замечали и вели огонь по тем, кто еще не добрался до скал. Все чаще слышались разрывы гранат. Гремели выстрелы. Раздавались чьи-то крики. Вскоре гребень горы над Неретвой был в наших руках. Около двадцати четников сдались в плен. Среди них оказался и брат нашего семинариста Страдо Бойовича из Андреевицы. Он рассказал, что в его подразделении в основном были насильно мобилизованные крестьяне или жулики, ищущие легкой наживы (по словам четников, это достигалось уничтожением граждан мусульманской веры), а также люди, обманутые ложными идеями «спасения» сербов. Готовя эту экспедицию, итальянцы открыли при четническом штабе в Колашине специальный склад, заполненный винтовками, боеприпасами, обувью, одеялами и плащ-палатками. После непродолжительной подготовки новобранцы на итальянских грузовиках были переброшены в Калиновик и Кониц и распределены по подразделениям.
Наш батальон остановился в селе Добригост и должен был обеспечивать переправу других частей и подразделений через Неретву.
Вражеская авиация не прекращала уничтожать села, находившиеся вблизи наших позиций. Это заставляло нас рано утром покидать дома и сараи и скрываться в ближайших рощах, где мы занимались боевой подготовкой, читали, отдыхали, и возвращаться в село, чтобы утолить голод и согреться под кровом, только когда темнело.
Бойцам нелегко дался этот стремительный переход из теплого приморья, которое начиналось около ущелья Неретвы, в это горное заснеженное село.
Крсто Баич решил использовать время отдыха, чтобы издать еще один номер газеты. Мы вытащили из обоза пишущую машинку, копировальную и чистую бумагу и в воронке, образовавшейся от разрыва авиабомбы, приступили к работе. Пальцы деревенели от холода и едва держали карандаш. От ледяной стужи путались мысли. В это утро я почувствовал сильный озноб и сказал об этом Крсто. Цвет моего лица внушил Крсто подозрения, и он позвал медсестру, чтобы та измерила мне температуру. Она посмотрела на шкалу термометра, удивленно вскинула брови и, стряхивая ртуть, потребовала, чтобы я вечером присоединился к главной колонне госпиталя, так как у меня, возможно, тиф.
Когда начало смеркаться, медсестра повела меня по тропинке, проходившей ниже. Там я увидел бесконечную колонну всадников и пеших. Встретив знакомого из госпиталя, медсестра что-то шепнула ему и втолкнула меня в колонну. Шедшие в голове колонны очень спешили, словно бегуны, которые после длинной дистанции наконец увидели финиш. Больше всего измотала нас эта спешка. Под шуршание подошв, песка и камней я буквально полз на четвереньках и, как утопающий за соломинку, хватался за ветки деревьев и камни, ужасаясь от одной мысли, что навеки останусь где-нибудь здесь, если потеряю контроль над собой. Впереди показались заснеженные крутые склоны Преня.
Я даже не заметил, как у меня подскочила температура.
Просветление наступило только следующим вечером. Очнувшись, я увидел, что сижу на вьючном седле, а со стороны меня поддерживают чьи-то руки. Колонна, насчитывавшая до сотни больных, которые сидели на лошадях, шла по большому лугу к пастушьим лачугам. Впереди виднелся свет фонарей, слышались громкие голоса. Нас распределили по помещениям: кого — на соломе, а кого — и прямо на земле, в сарае.
Эта ночь запомнилась мне сильной жаждой, которая мучила меня даже во сне.
Снилось, будто иду я по лесу и между высокими деревьями ищу родник. Я знал, как это обычно знают только во сне, что где-то здесь, под листьями, должна быть вода. Разгреб руками листья, нащупал слой песка и начал его рыть. Влага на кончиках пальцев ободряла меня, и я торопился, продолжая поиски. Но вот попался сланец, и мои пальцы вдруг пронзила острая боль. Проснувшись, я понял, что царапал по деревянным прутьям под соломой. Я делал это, стараясь изо всех сил. Ногти мои оказались поломанными, а пальцы изранены в кровь об острые концы прутьев. Понизу шел холодный воздух, который во сне стал для меня влажным песком.
Наяву жажда оказалась намного ужаснее, и я начал звать на помощь. Дежурная санитарка, находившаяся возле сарая, велела мне замолчать и объяснила, что нужно терпеть, так как пить воду в моем положении — значит подвергать себя смертельной опасности.
Затем последовал еще один долгий марш. Меня сильно знобило, перед глазами плыл туман. После марша нас разместили в крестьянских избах под горой, поросшей соснами. Мы лежали на соломе, разбросанной на полу. Маленькие, как амбразура, окошки избы были облеплены пожелтевшими газетами, грубой бумагой и завешены тряпками. С наступлением дня нас скрывали от самолетов на снегу под соснами, но они и там нас обнаружили. В одно укрытие недалеко от нас попала бомба и разнесла по лесу трупы, носилки и тряпье. Когда наша санитарка вернулась оттуда, у нее дрожали руки.
