Через открытую дверь нашей комнаты был виден коридор и вход в большое помещение, возле которого сновали незнакомые медсестры и какой-то хмурый худой мужчина в роговых очках. Повернувшись ко мне спиной, рядом со мной под одеялом лежал незнакомый юноша, остриженный наголо. Видно было, как он учащенно дышал. У противоположной стены, под окном, лежали парикмахер из Сплита и раненый молодой боец из Кордуна. Раненые, истощенные бойцы и тифозники размещались вместе.
Да и кто тогда мог отличить больного от изголодавшегося или выбившегося из сил бойца?
Парень, лежавший рядом со мной, с отвращением оттолкнул локтем котелок и продолжал дремать. Днем он еще бредил, а во время скудного обеда парикмахер заметил, что одеяло на парне не шевелится. Прикоснувшись к его руке, я почувствовал леденящий душу холод смерти.
Мы позвали медсестру и попросили, чтобы его унесли. Она накрыла умершего, забрала его котелок и ушла, не появляясь больше до самого вечера. Он лежал в комнате еще два дня, а затем его вынесли на одеяле и положили перед домом. Напуганные тифом, местные жители разбежались, а подразделение обеспечения, заметно поредевшее во время эпидемии, едва успевало хоронить мертвецов.
Музыка исчезла из моей головы так же внезапно, как и появилась. Температура снизилась до тридцати семи. Верным признаком того, что болезнь проходит, был голод. Как и на Синяевинском перевале, он стал мучить нас грезами о пище. Парикмахер из Сплита страстно «перебирал» различные рыбные блюда, неторопливо «запивал» их вином и любовался «видом на открытое море». Кордунец вслух смаковал северную кухню: сало, кислую капусту и фасоль. С утра до вечера наша комната заполнялась рассказами о самых вкусных блюдах.
Занятые такими разговорами, мы однажды почувствовали запах жареной кукурузы со стороны канцелярии, находившейся напротив нас. Зернышки, раскаленные на кухонной плите, падали на пол, а запах распалял чувство голода, и без того обостренное мечтами о еде. Наша комната зашумела от такой «несправедливости»: в то время когда нас мучат жидкой похлебкой, управление на наших глазах угощается жареной кукурузой. Однако мы утешились тем, что болезнь не разбиралась в чинах: недавно в соседней комнате интендант госпиталя, перенесший тиф, умер от голода.
У парикмахера поднялась температура. Медсестра считала, что он только здесь, в госпитале, как и десятки других раненых и истощенных голодом, заразился тифом. Этот человек из Сплита несколько раз подряд повторял в бреду свой адрес, свое имя и имена жены и детей и просил сообщить им, где он похоронен. Вместе с ним мы разделяли его муки и часами беспомощно слушали, как он, угасая, шепотом повторял свой адрес, пока не уснул навсегда.
На дворе светило прохладное весеннее солнце, и в окно нашей комнаты заглядывали ветки распустившейся сливы и кизила, а под стрехой на одеялах, носилках и плащ-палатках лежали трупы умерших и по нескольку дней ждали погребения. Как-то утром я увидел их под дождем. В рубашках и куртках, костистые, остриженные наголо, босые, некоторые в одном носке, с неестественно вытянутыми шеями, выпученными глазами и пересохшими губами, они были похожи на мертвых птенцов, выпавших из гнезда.
Стекавшая с крыши вода попадала им в глаза, уши и рот, а намокшая одежда, прилипшая к телу, четко обозначала контуры высохших тел. Ежедневно от тифа умирало, в среднем, десять — пятнадцать человек из находившихся здесь пятисот больных, так что живые никак не успевали своевременно хоронить мертвых. Позже бойцы силой мобилизовали для копания братских могил крестьян из окрестных сел. Места умерших в нашей комнате занимали новые больные — сгорбленные, остриженные, почти прозрачные.
Через две ночи от тифа умер личанин. Он долго в бреду разговаривал со своей матерью и просил ее сварить ему побольше зозы[13].
— Я выздоровею, мама. Я быстро выздоровею, только ты больше накладывай. Я очень проголодался. И не спрашивай, где мы были. Когда наемся, расскажу тебе обо всем.
Выздоровевшие бойцы разбрелись по селу в ожидании курьеров, которые проводят их в свои далеко ушедшие части. Меня тоже охватило нетерпение поскорее попасть в свое подразделение. Когда же я узнал, что один из почти выздоровевших тифозников умер, мое нетерпение только усилилось. А случилось вот что. Ожидая своего курьера, этот боец прогуливался по селу, затем подошел к роднику, припал к нему и больше не поднялся. Со вчерашнего дня он так и лежал в том же положении с рюкзаком за спиной. «Как настигнет меня смерть?» — подумывал я, корчась от судорожных болей в желудке.
Кроме сыпного тифа на нас обрушились простудные заболевания и брюшной тиф. Мы часто мерзли, оставаясь в комнатах раздетыми, так как нашу одежду и постель систематически обрабатывали паром в жестяных бочках. Покачиваясь от слабости, я выходил из комнаты, садился на порог и ждал своего конца. Казалось, что здесь, на воздухе, легче встретить смерть.
