Потом началась музыка. Казалось, моя голова превратилась в концертный зал. С утра до вечера во мне звучали вивальдийские скрипки и виолончели. Я совсем забыл свое имя, и санитарка называла меня «тот, с музыкой». Когда после беспамятства я пришел в себя, то увидел, что меня поддерживают два пленных итальянца. Покачиваясь, я шел между ними мимо потемневших прошлогодних стогов сена. Вокруг на лугах валялись мертвые лошади и мулы, опрокинутые крестьянские повозки, пустые ящики от мин и патронов, санитарный материал и окровавленные повязки и тряпки.
Я узнал, что где-то здесь немец Юп бежал из колонны госпиталя. Он прошел вместе с нами от Прнявора до Ябланицы, сочинил несколько стихов и исчез. Говорили, будто он не ушел бы, если бы его не подбил на это врач, которого недавно взяли в плен вместе с домобранами в Тесличе.
Будто на открытке, я видел, как в долине, очерченной горными вершинами, красивыми, как кулисы в театре, между высокими дубами, в небо тянулись огромные столбы дыма. Говорили, что за лесом находилось озеро Борачко, но я его никогда не видел. Накануне гибели Драгутин Лутовац говорил о своем желании после войны построить себе здесь пастушью хижину. Когда туман рассеялся, перед нами открылись просторы зеленых лугов, по краям обрамленных лесом.
Итальянцы вели меня молча. Возле одного из многих убитых мулов, круп которого блестел на солнце, они остановились. И без единого слова бросили меня. Сделав самостоятельно один шаг, я закачался и повалился на дорогу. Сохраняя молчание, итальянцы карманными ножами вырезали куски мяса и запихнули их в сумки. Когда они закончили, на ляжках мула образовались огромные красные дыры.
Зная, что такое тифозник, итальянцы с отвращением подняли меня и что-то застрекотали по-своему. Колонна разорвалась. Ни впереди, ни сзади никого не было, и это вызвало у меня подозрение. Вспомнилось, как медсестры шепотом жаловались друг другу, что в госпитале во время маршей пропадают больные и раненые. Подозревали, будто это — дело рук притаившихся среди больных итальянских пленных фашистов. Установить контроль было практически невозможно. Фашистам ничего не стоило уединиться в лесу и прикончить больного или раненого, а затем выйти и как ни в чем не бывало помогать другим.
Солнце скрылось за горизонтом, а мы все еще не догнали колонну. От страха я почувствовал потребность установить контакт с моими помощниками. Но как это сделать? Я ни слова не знал по-итальянски. Вспомнив, что французский и итальянский языки похожи друг на друга, я начал говорить отдельные французские и латинские слова, которые запомнил со времен гимназии, пытаясь построить из них, на мои взгляд, понятные фразы. Итальянцы обеспокоенно посмотрели на меня, удивленно пожали плечами и, будто мой страх передался им, замолчали и заспешили.
На опушке леса горел огромный костер, возле которого сидели крайнцы. Они подбрасывали в костер сухие ветки и грелись, а некоторые, раздевшись до пояса, вытряхивали свои рубашки и куртки, стараясь таким образом сбросить вшей в огонь. Итальянцы оставили меня у подножия горы, буквально в ста шагах от костра, а сами, пробившись между бойцами к костру, вытащили из сумок куски мяса и сунули их в уголья.
И хотя всех мучил сильный голод, никто им не позавидовал. Один крайнец, заметив, как я ползу, подбежал ко мне и, придерживая под руку, подвел к костру, осыпая ругательствами моих помощников. Словно поняв, о чем идет речь, итальянцы повернулись. Увидев, что меня на прежнем месте нет, они испугались, торопливо вытащили из огня недожаренные куски мяса и исчезли в темноте в направлении колонны госпиталя, двигавшейся к Неретве. Ну что ж, так, пожалуй, и мне, и им будет лучше!
Как бабочки на свет; тянулись тифозники к костру, но беспощадные санитарки разгоняли их и заставляли торопиться, объясняя, что до ближайшего села осталось совсем немного, а за того, кто уснет и отстанет, никто не отвечает. Я брел за ними и думал все время только об одном: держаться до последнего, не отстать от своей колонны, ведь скоро за одним из этих многих холмов засияет самая желанная звезда — свет огня в какой-нибудь крестьянской избе.
Рядом с нами бурлила Неретва. Близость реки усиливала жажду, и без того переходящую в физическую боль. Эта невыносимая жажда сушила язык и нёбо, огнем полыхала внутри и все время коварно уговаривала вдоволь напиться из Неретвы, воспользовавшись темнотой и отсутствием санитарки.
Около полуночи мы по деревянному мостику свернули к реке. На самом берегу реки находилось село Главатичево. Здесь наша бригада чуть не схватила Павла Джуришича. Село было погружено в абсолютную тьму. Оно стало самым крупным сборным пунктом тифозников и раненых и местом их массового захоронения. В небольшой комнатушке я застал троих больных. Когда рассвело, нам принесли по половнику жидкого супа.
