Как Кирюха потом ни подступал, толку не добился. Илья был уверен, ничего подобного в городе Дите Руслан услышать не мог, а это значит… Дальше Донкович обрывал сам себя, вернее внутри срабатывал определенный барьерный рефлекс. Все что касалось непоняток связанных с поведением Руслана не обсуждалось. Такой вот феномен.
На пятый день пути отрядники заметили, изменения в поведении обоих зомби. Те вдруг разом начинали прислушиваться. А однажды так же разом шагнули за пределы тропки, с которой Руслан строго настрого запретил выходить. Их втянули обратно, а парень погнал колонну бегом, только ошметки жирной ползучей травы летели из-под сапог и ботинок. Когда пробежали опасное место, Руслан пошептался с Сергеем; тот пошел и собственноручно связал обоих безгласных. Кирюха начал было препятствовать, но на него наехали уже свои. Стражники во главе с помощником капитана, Василичем, окружили начальника. Оттуда полетели, приглушенные матюки. Его выпустили слегка помятого и очень смурного. С Русланом Кирюха больше не задирался, а по отношению к Сергею, если и допускал выпады, то тихо и издалека. Авторитет капитана сильно пошатнулся. К двенадцатому дню пути окончательно сложилось: Руслан и Сергей идут впереди и полностью определяют стратегию продвижения.
— Привал! — голосом Углова возвестили сумерки. Илья упал, где остановился. Он даже пошевелиться не мог, закрыл глаза и тут же полетел на дно глубокой темной пропасти. Такое с ним случалось последние три дня. Стоило прилечь, и путь вниз открыт. Первые два дня он боролся, сегодня не мог и не хотел. Полет происходил на грани сна и яви. Но он был уверен: летит во сне, а разобьется в реальности. Но от усталости страх смерти притупился. И ни одной мысли, только ощущения: обрыв, невесомость, сопротивление воздуха, разрываемого падающим телом… и чувство приближающегося дна.
Он почти долетел до границы, за которой начиналась настоящая смерть. И тут его дернули и поволокли вверх. Даже некоторое разочарование проклюнулось: почему не дали закончится ВСЕМУ? Зачем возвращают, заставляют чувствовать? Ночной холод, сырость, близкий плеск воды, холодные шлепки по лицу…
Илья открыл глаза. Над ним склонился АФ. В руках — мокрая тряпка:
— Умирать собрался? Я те помру!
— Отпусти, — губы шевелились, но своего голоса Илья не слышал.
— Серега! — позвал АФ. — Дружок твой перекинуться норовит.
Потом его затормошили всей оравой и подняли таки. Только Руслан не участвовал в экзекуции, сидел у маленького костерка и помешивал что-то в глиняной плошке. Когда Илью привели в вертикальное положение, он протянул ему дымящееся варево:
— Пей. Горячо, но все равно пей.
Жесткая привычка, подчиняться его тихому голосу, сработала лучше окрика. Обваривая губы и язык, Илья выглотал пахучую гадость. Что ему дали, спрашивать бесполезно, все равно, не ответит. Главное — наваждение прошло. Даже тупо сам себе удивился: чего это с ним было? А когда осмотрелся, заметил, что в отряде не хватает троих. Все — стражники. Когда их потеряли? Сегодня, вчера? Оказывается из памяти выпал изрядный кусок.
— Это как горная болезнь, — отрешенно, сообщил Руслан. — Раз переживешь, дальше будет легче.
— У всех бывает?
— Нет. Некоторые адаптируются легко и быстро. Сельва сама выбирает себе жертву.
Стена поднялась прямо из густых, заплетенных лианой, зарослей. Шли к ней три дня. Увидели издалека и ужаснулись, подошли — ужаснулись вдвойне. С дальней высотки она не казалась такой неприступной. Все три дня они шагали вниз, спускались. И теперь из низины взирали на нее как стайка пигмеев на грубый порубежный монолит великанов.
— И как мы туда, якорь в корень, заберемся? Капитан, тебе крыльев на дорогу не выдали?
— Лестница должна быть.
— Где?
— В…
— За что люблю военных, так это за лаконизм, — констатировал, подвернувшийся в разговор, Сократ.
Античным именем парень был обязан папе, преподавателю древних языков. Илья в начале принял имя за кличку и даже поинтересовался у того, как по настоящему. Паче чаяния, оказалось, так и будет — Сократ. Конопухи величиной с советскую копейку, рыжая борода веником; желто-зеленые глаза и те в крапинах. За что бабы любят — понятно. Такой даже в темноте светится рыжим азартом. Попробуй обойди. Еще в начале пути он во всеуслышанье заявил: «Моя — нейтралитета». И некоторое время держался ни нашим, ни вашим. Потом его повело в сторону Сергея. Так что, на стороне стражи на данный момент оставался только Сектант. Вот тут действительно имело место прозвище. А имя было вполне обычное — Толик. Однако кличка настолько прикипела, что на нее он отзывался скорее.
