Наконец, снизу снова послышались шаги, на этот раз торопливые и взволнованные, и чьи-то ноги и руки с усилием заскользили по прутьям железной лестницы. Модо навострил свои завибрировавшие антенны, но, судя по тому, что ладонь с оружием все же опустилась, снизу поднимался не враг. Над поверхностью пола показалась голова марсианина, покрытая шерстью цвета крепкого чая с заметной проседью на макушке и блеклых ушах. Его сосредоточенные медовые глаза под густыми бровями метнулись по присутствующим и замерли на Лантан, которая тихо ахнула и приложила обе дрожащие руки к сердцу, не отрывая от марсианина своего пылающего взгляда.
— Тало рра-х… — чуть слышно прошептала она. — Астат…
Мадлин только успела сопоставить произнесенное имя и то, о чем Лантан всего пару минут назад спрашивала у таинственного мужчины, как Астат уже поднялся на поверхность и поспешно шагнул к марсианке, с трудом вставшей на ноги, настолько она была взволнована. Еще один миг, и он, обхватив ее лицо большими мохнатыми ладонями, прижался лбом к ее макушке, прямо поверх защитной банданы, а ее ладони легли ему на грудь.
— Наи, наи Лантан, — пробормотал Астат слабо различимым и сильно осипшим голосом.
Мадлин едва сдержала предательский спазм в горле от охвативших ее эмоций. Отец Лантан оказался жив и был не менее удивлен видеть свою дочь в этом далеком и покинутом жизнью краю Тарсис. Она выглядела настолько потрясенной, что с трудом могла произнести связные слова. Каково это после нескольких лет примирения с мыслью, что ты теперь остался один, снова найти своего родителя живым и иметь возможность слышать его голос, чувствовать его родной запах, ощущать его тепло и видеть до боли знакомую улыбку? Каково это — теряться в мыслях и не знать, о чем спросить или что рассказать, ведь теперь вновь было можно — говорить, делиться, слушать, знать. Каково это — снова видеть любящие глаза, смотревшие на тебя с самого рождения, радовавшиеся твоим первым шагам и словам, хмурившиеся от каждой твоей слезинки? И мочь сказать то, что не успел, сделать то, на что почему-то никогда не хватало времени?
Мадлин совсем потерялась в размышлениях, невольно вспоминая своих погибших в катастрофе родителей и старательно отгоняя от себя сожаление о том, что в ее жизни не было никакого далекого Городка ученых, который бы дарил пусть и призрачную, но надежду. Поэтому не сразу сообразила, что уже давно между марсианами завязалась беседа. Лантан что-то жадно спрашивала, Астат задавал ответные вопросы, а Модо пояснял обстановку, указывая то на лежащего в отдалении Теллура, то на земных девушек, то кивал в сторону выхода из Корпуса надежды.
Наконец, Астат, поправив на себе потрепанную временем походную куртку, произнес своим хриплым голосом на английском с таким же напевным, но более сглаженным акцентом:
— Земные леди ничего не понимают из нашей беседы. Это неправильно. Вы приехали сюда за ответами, а привезли мою дочь, мою наи. И я благодарен провидению за это. Но нам не стоит здесь долго оставаться. Тут небезопасно, особенно в последние дни. Мы никогда не выходим на поверхность в Городе. Я провожу вас в наш бункер, где мы живем уже два полных лета. Тем более у вас раненый. И боюсь, судя по травме, ему не обойтись без вмешательства доктора. К счастью, у нас пока еще есть нужные медикаменты. Берите с собой личные вещи и следуйте за мной.
— Астат, двое из нашего отряда все еще на задании, — почесал затылок серый. — Мы не можем уйти без них.
— Я понимаю, — спокойно ответил марсианин. — Ты вернешься сюда и дождешься своих товарищей. Люк будет открыт столько, сколько нужно. Но девушкам и раненому лучше здесь не оставаться.
Модо вопросительно посмотрел на Мадлин и Чарли, и те согласно кивнули. Отцу Лантан можно было довериться. Он оказался намного более вежливым и внимательным, нежели первый мужчина, который совсем не обрадовался их появлению. Поэтому в последующие четверть часа они наскоро собрали все свои походные рюкзаки и сумки и спустили их вниз. Мотоциклы решили оставить в Корпусе надежды, ибо переправить их в бункер не представлялось никакой возможности. Да и по заверениям Астата, под землей они были совершенно не нужны.
