‒ Вам он не нравится? ‒ Хамзат с аппетитом добивал очередной тост. Он пришел в себя, окреп. На щекотливые темы разговор больше не заводил. В этот момент слова ведущего перекрыл «лайф» с Потапом Никодимовичем. Он давал интервью на фоне здания в Охотном ряду. В оливковой куртке «милитари» с расстегнутым воротом – чтобы бросался в глаза треугольник черно-белой тельняшки. «Меня часто спрашивают: чем меня не устраивает спокойная и безмятежная жизнь в комфортной Москве. А тем, что не может быть покоя и безмятежности в одной части света, когда в другой полыхает пламя вражды и ненависти. И оно всегда может переброситься туда, где эти покой и безмятежность пока еще есть. Поэтому надо смотреть вперед, работать на опережение и понимать – борьбу за мир и безопасность нужно вести подальше от наших границ, чем дальше, тем лучше. Когда великий поэт Константин Симонов написал строчки “Если дорог тебе твой дом”, война уже к нам пришла. Такого больше допустить нельзя. И я поклялся не допустить. Опасность – да, риск – да, но если не я, то кто? Это мой долг перед избирателями и всем человечеством».
‒ Вроде все правильно… ‒ неуверенно произнес Хамзант.
‒ Ключевое слово «вроде». Этот человек – жулик и демагог. Думает только о своей популярности.
‒ Но приехать сюда – смелый поступок. Особенно – в Зону племен.
‒ Мы еще посмотрим, куда он доберется, ‒ усмехнулся Ремезов. ‒ Чтобы в такое осиное гнездо сунуться… Миротворец. Я буду удивлен, если его переговоры с Дзарданом состоятся. Ему бы шуму побольше вокруг своей персоны. Рекламы. А так – мыльный пузырь. Но головной боли от него будет выше крыши. Это уж как пить дать.
Тем временем Коромыслов продолжал откровенничать с телеэкрана: «Пакистан – это тихая гавань для радикалов и террористов, власти стараются, но не справляются. И я решил помочь. Мне не жалко. Я всегда готов прийти на выручку. С властями там боевики не хотят разговаривать, а со мной захотели. Потому как я независим и не ангажирован. С Пакистана пламя на Афган перекидывается. С Афгана ‒ на Среднюю Азию. А оттуда – на Россию. Вот причина, заставившая меня поехать в Пакистан. К черту на рога поеду ради своего народа любимого. Иначе как он мне станеn доверять?».
‒ И когда он будет здесь? ‒ поинтересовался Хамзат.
‒ Послезавтра… в четверг вечером…
‒ Вы его будете встречать?
‒ Без меня найдется кому. Одни встречают, другие работают. Ну, ладно. Тебе пора собираться. Каникулы закончились, ничего не поделаешь. Мне хорошо с тобой, но учеба не ждет, да и не только учеба…
Хамзат опустил голову. Ему был неприятен этот намек на его тайные обязанности, Ремезов мог бы без этого обойтись, он и так ни о чем не забывал.
Юноша ушел к себе в комнату, но перед тем, как укладывать рюкзак, отправил срочное сообщение со смартфона: «Русские не верят в серьезный характер миссии К. Считают его пройдохой».
Хамзат писал на пушту. Это была необходимая предосторожность. Ремезов знал урду и фарси, но не владел пушту. Не факт, что он залезет в его смартфон, но осторожность не помешает.
Приезд Коромыслова был обставлен демократично. Летел он бизнес-классом, не первым. Естественно, это широко освещалось в новостях. Никакой свиты – ни секретаря, ни помощника. Веселый, общительный, простецкий мужик лет 50 с небольшим. С таким любой замухрышка мог почувствовать себя на равной ноге. Каждому руку пожмет, внимание проявит, правду-матку скажет и власть будет крыть почем зря, шутку найдет не затертую и соленым словцом порадует. Поэтому народ и голосовал за него, хотя ничего Коромыслов для народа этого не делал.
Но воспринимался как свой, а раз свой мог пролезть «туда», то есть во власть, значит, и мы сможем… Так думали трудяги-работяги, гроши заколачивавшие, и бездельники-тунеядцы, винившие весь свет в своих невзгодах и души не чаявшие в этом Коромыслове. Хотя ему плевать на них было с высокой колокольни.
Но зато не кобенился, не рядился в идеально сшитые и безупречно подогнанные костюмы, как у всей президентской рати, которая будто из одного инкубатора вылупилась, все как на подбор, в штиблетах от Стефано Бемера или Манхэттен Ришелье, галстуки одинаково затянуты по самые подбородки и белые трехсотдолларовые рубашки полярным сиянием отливают. А Коромыслов ‒ в старых туфлях, хоть и начищенных, видавшей виды паре, брюки пузырятся на коленях, а пиджак мятый, словно в нем спали или под голову подкладывали вместо подушки. Рубашка с обтерханым воротником, небрежно завязанный галстук, косо свисающий на выдающееся брюшко – не брюхо, а действительно не крупное брюшко, которое англичане называют «понч» и которое не внушает массам трудящихся непреодолимого отвращения.
Встречали гостя Джамиль Джамильевич и консульские работники, разумеется, в виповском зале. Коромыслова можно было избавить от таможенного досмотра, но он сам настоял на этом и раскрыл чемодан и сумку – к изумлению таможенников, наверняка подумавших, что «белый сааб» блажит. Но «белый сааб» хотел показать свою простоту и законопослушность, или то, что среди его вещей не было предметов роскоши. Все скромное, недорогое.
