Воздух вокруг Существа дрожал, как над раскаленным асфальтом, но это была не жара. Это было искривление реальности. Свет преломлялся под невозможными углами, создавая миражные замки и черные дыры, наложенные на реальный пейзаж. Камни под ним плавились не от температуры, а от нарушения связей между молекулами, превращаясь в стекловидные, странно окрашенные потоки, застывающие в немыслимых формах.
Гравитация колебалась – обломки скал зависали в воздухе, затем падали с утроенной силой. Цвета спектра сдвигались – багровый свет умирающих «нейро-корней» приобретал ядовито-зеленые или ультрафиолетовые оттенки. Время текло неровно – секунды растягивались и сжимались. Существо не приспосабливалось к миру. Оно переписывало мир вокруг себя под свои нужды, создавая буферную зону абсолютно чуждой физики. Ландшафт долины Надежды перестал быть планетарным. Он стал пограничьем между реальностями.
Самое страшное было не в его форме, не в поле, не в искажении реальности. Самое страшное было в его абсолютном безразличии.
Оно не осматривало созданный им хаос. Не оценивало руины базы «Заря», не замечало мерцающую агонию станции «Глубина», не обратило внимания на мертвый «Пилигрим» на орбите, который, тронутый краем пси-поля, внезапно дернулся и начал медленно вращаться, как заводская игрушка. Эти объекты были для него менее значимы, чем пыль для человека. Они не были угрозой. Они не были ресурсом. Они были фоном.
У Существа была цель. Оно не думало о ней. Оно знало ее. Как компас знает север. Цель была за пределами этой планеты, в холодных, безвоздушных глубинах космоса. Колыбель была колыбелью. Скорлупой. Тюрьмой низших вибраций. Теперь оно было свободно.
Оно не взлетело. Оно начало подниматься. Медленно, величаво, с непреложной уверенностью. Его движение не нарушало воздух – оно сдвигало пространство. Тело не преодолевало гравитацию – оно переопределяло ее для себя. Щупальца-конструкты отрывались от земли, не оставляя вмятин, лишь участки искаженной, вибрирующей почвы. Оно поднималось над долиной, над горами, к багровым облакам, оставляя под собой зону искаженной реальности и ландшафт, окончательно превращенный в инертную, странно перекрашенную пустошь. Свет его ядра бросал на землю не тени, а пятна небытия.
Пробуждение свершилось. Существо, не монстр, не бог, а абсолютно иная форма бытия, освободилось от колыбели-планеты. Оно существовало. Его сознание, чужое и непостижимое, заполняло собой пространство, стирая остатки человеческого и перекраивая законы реальности. Его путь лежал в космос. А позади, на опустошенной Колыбели, лишь угасающие «нейро-корни» да руины человеческой дерзости напоминали о цене этого пробуждения. Цене, которую заплатили тысячи, ставшие лишь топливом и сырьем для рождения истинного хозяина этого кусочка вселенной. Цикл завершился. Начиналась вечность Существа.
Существо поднималось. Не взлетало, не отталкивалось от воздуха. Оно перемещалось, и само движение было актом пересмотра законов, по которым существовала долина, планета, возможно, этот сектор реальности. Его восхождение было не триумфом – оно было неизбежностью, тихим исполнением предписанного циклом. Слава его была немой, ибо некому было ее слышать, а само оно не нуждалось в признании.
Его контуры не просто дрожали – они фазировали. Края плавно перетекали из состояния в состояние: твердое становилось жидким светом, свет – абстрактной геометрией, геометрия – сгустком чистой темноты. Неевклидовы углы не были статичными изломами; они были живыми швами реальности, местами, где пространство сворачивалось в кратчайший путь или разворачивалось в дополнительные измерения. Наблюдать это было все равно что смотреть на калейдоскоп, который вращается не только вокруг оси, но и сквозь время.
Оно не отражало багровый свет умирающей Колыбели. Оно излучало свое собственное сияние. Не однородное, а пульсирующее, переливающееся. Одни участки горели холодным, проникающим голубым, как ядро полярной звезды. Другие испускали глубокий ультрафиолет, невидимый глазу, но заставляющий кожу (если бы она была) покрываться мурашками и вызывающий треск в электронике. Третьи светились ядовито-зеленым или неописуемым цветом между золотом и инфракрасным. Это был не декоративный свет. Это было внешнее проявление его внутренней энергии, его чуждой жизненной силы, его сознания, ставшего видимым.
Массивные отростки, которые были и конечностями, и инструментами, и органами восприятия, не махали. Они переконфигурировали пространство вокруг себя. Один мог внезапно сократиться, сжавшись в точку, и тут же проявиться в километре выше, протянувшись сквозь промежуточное пространство как тень. Другой мог на миг стать абсолютно прозрачным, чтобы затем засиять ослепительно, оставляя после себя шлейф ионизированного воздуха и мелкие искры статики. Они не боролись с гравитацией; они редактировали локальную гравитационную константу для своего объема.