Не просто отсутствие звука. Абсолютная акустическая вакуум. Ни ветра (воздух был неподвижен). Ни шелеста. Ни журчания воды (стеклянные реки были немы). Ни крика птицы. Ни жужжания насекомого. Тишина была настолько гнетущей, что казалось, она давит на барабанные перепонки. Тишина гробницы. Тишина законченного дела.
Колыбель спала. Глубоко. Крепко. Ее «нейро-корни», унесшие вглубь энергию тысячи душ и космического дитя, дремали, накапливая силы для нового цикла. Поверхность, вымытая, выглаженная, украшенная страшными, но обманчиво прекрасными шрамами, лежала под чужим солнцем, как нетронутая девственная земля. Она снова была «идеальной». Готовая. Ждущая. Пустая скорлупа, в которую так легко поверить как в рай. Цикл завершился. Тихий мир воцарился. Но это был мир после апокалипсиса, притворяющийся миром до начала времен. Ожидающий лишь новых ног, чтобы растоптать его стерильный покой, новых голосов, чтобы нарушить его гнетущее безмолвие, и новых жизней, чтобы превратить их в сырье для следующего, вечного пробуждения. Сон был лишь паузой.
Стальная скорлупа станции «Глубина» вмерзла в скалу, как древний ископаемый моллюск. Ее корпус, некогда серый, теперь был покрыт тонкой коркой темного стеклоподобного вещества, затянувшего шлюз и оплывшего по контурам, как черная смола. Она не была разрушена. Она была погребена заживо. И все же внутри, в темноте ее изуродованного корпуса, тлела искра. Последняя искра свидетельства.
Призрачное Питание: Батареи, отдавшие все силы для последней, отчаянной трансляции ада, были на последнем издыхании. Не процентов – милливольт. Системы работали в режиме жесткой экономии. Свет давно погас. Воздух не циркулировал – он стоял тяжелым, мертвым, пахнущим озоном от умирающей электроники и пылью, просочившейся сквозь трещины.
Сердцебиение Передатчика: Коммуникатор был единственным, что еще боролось. Его древние, выносливые схемы, не тронутые напрямую пси-волной Существа, цеплялись за жизнь. Он принимал крохи энергии из последних батарей и превращал их в искаженный крик. Антенна, частично залитая стеклом, вибрировала едва заметно, излучая в космос не мощный луч, а слабый, прерывистый, зашумленный шепот.
Сигнал был не связным сообщением. Это был спазм памяти. Алгоритмы, поврежденные и безумные, выплескивали в эфир случайные фрагменты записанного ада:
Обрывки голоса Элиаса: «…сырье…", «…спирали…", «…не уходи…", смешанные с пронзительным шипением.
Статичные кадры, вырванные из контекста: безумные спирали на стене, багровый свет в трещине скалы, часть светящейся фигуры (рука? нога?), растворяющейся в потоке энергии.
Цифровые обрывки сенсорных данных: PSI FIELD: OVERLOAD, BIOSIGN: NULL, STRUCTURE: NON-EUCLID DETECTED.
И все это – поверх монотонного, навязчивого писка аварийного маяка станции, ее собственного предсмертного хрипа. Свидетельство превратилось в шифр безумия.
Из всех камер уцелела лишь одна – камера 2, смотрящая на западный склон. Ее объектив был поцарапан, заляпан брызгами стеклянной субстанции, но система очистки (чудом работающая) периодически скрипела, пытаясь стереть налет, лишь размазывая его.
Объектив в Пустоту: Камера не была направлена на руины «Зари» или на страшную стеклянную чашу Долины Смерти. Она смотрела на относительно нетронутый участок – склон горы, усыпанный гладкими, разноцветными камнями, и кусочек стерильного неба над ним. Самый спокойный, самый «нормальный» вид, какой только можно было найти на Колыбели.
Последний Кадр: Система, понимая, что конец близок, сделала последнее, что могла – активировала постоянную трансляцию изображения с камеры 2. Оно было не в HD. Разрешение упало до минимума. Цвета искажены. Но оно показывало: безмятежность. Гладкие камни под чужим солнцем, отбрасывающие длинные, четкие тени. Ни движения. Ни пыли.
Абсолютно прозрачный воздух. Ни дымки. Ни облаков. Кристальная видимость до горизонта.
Неподвижность. Вечная, мертвая неподвижность. Как картина, застывшая во времени.
Этот кадр был идеальным воплощением «мертвой», пригодной для колонизации планеты. Именно такой ожидали увидеть на Земле. Именно таким его показывали в рекламе «Астра Глобал». Никаких следов ада. Никаких намеков на ужасное прошлое или спящее будущее. Только тихий, стерильный, прекрасный покой.
Сигнал становился все слабее. Шепот превращался в шелест. Шипение голоса Элиаса сливалось с общим белым шумом. Статичные кадры фрагментов ада появлялись все реже, их место занимала дрожащая, зернистая картинка с камеры 2 – этот обманчиво мирный пейзаж.
Коммуникатор, словно агонизирующий мозг, пытался вставить в поток последние, самые важные данные. Обрывок голоса Джулиана Картера: «…воздух… отравлен…". Фрагмент видео с хаосом на «Заре»: мелькнувшее лицо Кассандры с пустыми глазами. Крупный план пульсирующего «нейро-корня». Но эти кадры тонули в море помех и писка, терялись на фоне доминирующего теперь «спокойного» вида камеры 2. Правда боролась с обманом и проигрывала в эфире.