Индикатор мощности на несуществующем мониторе внутри станции упал ниже критической отметки. Передатчик сделал последний рывок – выплеснул в эфир сгусток искаженных данных, включая почти целый кадр с камеры 2: тот самый безмятежный склон под чужим солнцем. Затем – протяжный, затухающий писк аварийного маяка. И… тишина. Не космическая. Абсолютная. Электрическая.
Внутри станции погасли последние светодиоды. Схемы коммуникатора остыли. Вентиляторы замерли. Даже аварийный маяк замолчал навсегда. «Глубина» перестала быть станцией. Она стала куском мертвого металла и кремния, вмерзшим в стекло и скалу, памятником без зрителей. Ее миссия – свидетельствовать – завершилась. Она передала свой последний, самый страшный кадр: вид тихого, мертвого рая.
Искаженный, умирающий сигнал «Глубины», несущий в себе кошмар и его обманчивое завершающее изображение, достиг ретранслятора «Гея-7» на краю системы. Алгоритмы ретранслятора, столь же бездушные, как и спящие «нейро-корни», приняли его, отметили крайний уровень деградации, кое-как исправили самые грубые ошибки и отправили дальше, к Земле. Он летел сквозь световые годы, теряя частицы, искажаясь, но неся в себе два послания:
Немое свидетельство гибели тысяч и рождения космического ужаса.
Идеальную, безмятежную картинку планеты, готовой принять новых колонистов.
Какой из этих сигналов услышат громче на Земле? Ответ был предрешен. Последний свидетель погиб, отправив в эфир свой смертный приговор человечеству в виде открытки из рая. Цикл Колыбели замкнулся. Оставалось лишь ждать, когда новый корабль войдет в ее обманчиво спокойные объятия.
Тишина внутри корабля «Агапе» была особого рода. Не космическая вакуумная тишь, а плотная, насыщенная гулкой работой систем жизнеобеспечения, мерным дыханием спящих в капсулах и тихим треском приборов на мостике. Но под этим слоем звуков витало что-то иное: нервное, почти осязаемое ожидание. Оно висело в стерильном воздухе, прилипало к полированным поверхностям, отражалось в слишком широких глазах тех, кто бодрствовал.
Эмили Чен оторвала взгляд от фотографии на планшете. На снимке улыбались ее родители, сестра с новорожденным племянником на руках, фоном – шумный, зеленый парк где-то под куполом Марсианского Сектора-7. Зелень. Настоящая, земная, дышащая зелень. Именно этого ей так не хватало в тесных кварталах, именно за этим она и летела. На Колыбель. «Земля 2.0», как кричали заголовки. «Рай, найденный среди звезд». Она провела пальцем по экрану, поймав улыбку сестры. Скоро, Ли-Мэй, скоро ты будешь бегать по настоящей траве, – подумала она, и в горле неожиданно запершило. Надежда. Она была густой, сладкой и немного головокружительной, как крепкое вино.
Рядом, у иллюминатора, застыл доктор Артур Финн. Его поза была напряженной, спина неестественно прямой. Он не смотрел на звезды – его взгляд был устремлен внутрь, в пространство за стеклом, где уже должна была мерцать точка их цели. Его пальцы непроизвольно сжимали и разжимались. Он вспоминал переполненные палаты орбитального госпиталя «Гиппократ», бесконечную очередь из пациентов с атрофией мышц от низкой гравитации, с психозами от замкнутого пространства. Здесь, на Колыбели, у него будет простор. Настоящая клиника под настоящим небом. Возможность лечить не последствия жизни в жестяных банках, а обычные болезни на новой, чистой земле. Чистой. Это слово отозвалось в нем странным эхом, но он отмахнулся. Усталость. Долгий перелет. Его решимость была стальной. Он принес клятву Гиппократа, и здесь, на новой планете, он выполнит ее как никто другой. Он создаст что-то значимое.