В углу общего отсека, за столиком с прикрепленным планшетом, сидел Лео Марченко. Молодой лингвист. Слишком молодой, возможно, для такой миссии, но его работы по праязыкам колониальных диалектов произвели впечатление на отборочную комиссию «Астра Глобал». Сейчас он не писал отчетов. Он пытался набросать что-то в блокноте – старомодном, бумажном. Линии не слушались. Ручка скользила по гладкой бумаге, оставляя невнятные завитки. Он вздохнул, отложил блокнот и поднял глаза. Его взгляд скользнул по лицам других колонистов: женщина, показывающая детям на планшете изображение огромного, причудливого цветка (иллюстрация из промо-ролика Колыбели); двое мужчин, тихо спорящих о наилучшем месте для первой гидропонной фермы; пожилой геолог, внимательно изучающий спектральные данные атмосферы планеты, уже переданные автоматическими зондами. Идеальные параметры, – значилось в заголовке файла. Лео попытался представить звуки этого нового мира. Шум ветра в незнакомых деревьях? Пение неведомых птиц? Журчание кристально чистых рек? Он чувствовал не столько волнение, сколько… любопытство. Глубокое, почти научное любопытство. Какие слова родятся здесь? Какие новые метафоры породит эта земля? Его предшественник, лингвист первой экспедиции… что он успел услышать? Отчеты были краткими, деловыми, полными оптимизма в начале. Потом связь… прервалась. Технический сбой, как объяснили. Лео сглотнул. Нам повезет, – подумал он без особой уверенности. Мы подготовлены лучше.
«Финн! Марченко!» Голос капитана Рейнольдса, появившегося в дверях, был громким, бодрым, нарочито уверенным. «Приближаемся к зоне выхода из прыжка. Приготовьтесь к выходу на орбиту. Скоро увидим нашу новую колыбель собственными глазами!» Он широко улыбнулся, оглядывая отсек. В его взгляде читался привычный груз ответственности и непоколебимая вера в миссию. Вера, подпитанная отчетами Кассандры Блэйк о первоначальном процветании, безупречными данными сканеров и амбициями «Астра Глобал». Он не видел тени, мелькнувшей в глазах доктора Финна при слове «колыбель». Не заметил, как пальцы лингвиста Марченко снова потянулись к бесполезному блокноту, замерли над чистой страницей.
Эмили Чен снова взглянула на фотографию. Улыбка сестры казалась ей теперь немного вымученной. Настоящая трава, – повторила она про себя, но слова потеряли часть своей сладости, став просто словами. Артур Финн напряг плечи, выпрямляясь еще больше. Его решимость была щитом против внезапно нахлынувшей, необъяснимой струйки холода где-то под ребрами. Лео Марченко убрал блокнот в сумку. Его научное любопытство смешалось с легкой, едва уловимой тревогой, как предчувствие грозы за горизонтом, которую еще не видно, но уже чуешь в спертом воздухе.
На мониторах мостика мерцала точка. Колыбель. Тихая. Прекрасная. Безмятежная. Готовящаяся раскрыть свои объятия. Новые лица смотрели на нее – лица, полные надежд, амбиций, наивной веры и неосознанного страха. Лица, которые еще не знали, что они – лишь новые семена, брошенные в почву, удобренную прахом предшественников. Вечный цикл требовал нового сырья. И корабль «Агапе», неся в своем чреве свежие жизни и старые мечты, неумолимо приближался к месту, где слова были обречены умереть первыми. Ирония витала в стерильном воздухе отсека, тяжелая и беззвучная, как предсмертный вздох станции «Глубина». Никто ее не слышал.
Тишина на борту шаттла «Рассвет-1» была иного качества, чем на «Агапе». Не ожидание, а предвкушение, натянутое, как струна перед ударом смычка. Воздух гудел от работы двигателей ориентации, скрежета металла в стыковочных узлах, сдержанных команд пилота через комлинки. Но под этим – вакуум. Вакуум осознания, что вот оно. Прямо за иллюминатором.
Эмили Чен прижала ладонь к холодному поликарбонату. Ее дыхание запотевало на прозрачной поверхности, тут же исчезая. Где-то там, внизу, под слоем безупречно белых облаков и пронзительно синего неба, лежала ее настоящая трава. Ее простор. Ее тишина, обещанная как благо, как избавление от грохота куполов Марса. Тишина, – подумала она, и слово показалось ей вдруг странно пустым, лишенным привычного уюта. Она попыталась представить ее наполненной – шелестом листвы, пением птиц, которых она знала только по архивам. Но воображение выдавало лишь… пустоту. Красивую, чистую, бездонную пустоту. Она стряхнула ощущение. Нервы. Волнение перед прыжком в неизвестность.