Душители подхватили Эверилд на руки, пронесли по подземельям и поднялись в пагоду, где в центре зала стояла Кали и улыбалась. Вампирша моргнула, однако улыбка не исчезла с лица статуи, но стоило Эверилд зажмуриться посильнее, лицо Кали приобрело прежнее выражение: всё тот же взгляд и высунутый язык, от померещившейся улыбки не осталось и следа. «Видимо, опиум всё же до сих пор действует на мое сознание», — промелькнуло в голове вампирши.
Душители суетились, бегали по храму.
— Вы должны будете завтра на закате обручиться с Кали, а пока отдыхайте, — сказал гуру, велев жестом двум тугам проводить жрицу в покои. Эверилд последовала за мужчинами. Она очутилась в темном коридоре, сужающемся кверху, чуть дальше виднелись скользкие винтовые ступеньки, уводящие в неизвестность. Два факела слабо освещали путь, позволяя не споткнуться. Туги вывели вампиршу в просторный светлый коридор, украшенный цветами, и подвели к бамбуковой двери.
Вампирша вошла в маленькую комнату с узкими прорезями для окон. Расстелив кровать, накрытую голубым кружевом и различными шелками, она замерла, глядя вдаль: на высокий бамбук, резвящихся обезьян, на реку. Эверилд передумала ложиться спать, открыла дверь.
— Что-то желаете? — поинтересовался душитель.
— Да, хочу прогуляться по городу, — ответила Эверилд, поправляя сари из зеленого шелка с вышитыми розами из рубинов. Тонкая нить жемчуга обрамляла тонкую шею.
— Вам не стоит перед проведением ритуала покидать храм, — ответил туг. Эверилд, покачав головой, вышла в знакомый коридор. Она прислушалась к звукам — снизу донеслось множество голосов. Спустившись по широким мраморным ступенькам, она оказалась на втором ярусе, в зале.
— Не подскажете, где выход? — обратилась она к жрицам. Они, немного помедлив, кивнули на дверь.
Эверилд пересекла пол, выложенный черно-белыми плитами. У стен стояли вазы с цветами. Вампирша сбежала вниз по ступенькам и оказалась в саду. Между банановой и кокосовой пальмами пристроилась саговая, возвышаясь над двором метров на семь. Ее листья дугообразной формы отбрасывали причудливые тени, играющие на ветвях манго и папайи, которые были так увиты ротангом, что нельзя было разглядеть их стволов. Пройдя через сад с множеством интересных растений, Эверилд оказалась на городской улице. Мимо проплывали белые каменные дома с различным орнаментом, по дороге мчались экипажи с лошадями, шли пешком индусы, а у храма стояла толпа нищих: они просили милостыню. Эверилд прошла мимо, стремительно преодолев несколько богатых кварталов, она вышла на грязные улочки с тростниковыми домами. Тяжелый запах гнили и различных нечистот наполняли воздух. В этом районе жили бедные и неприкасаемые. Вампирша ускорила шаг, не желая встречаться с нищими — один их взгляд мог ее осквернить. Она шумно выдохнула, оказавшись на купеческой улице, где нашла глазами голубой двухэтажный дом, расписанный сценами из жизни Шивы. Приблизившись к дому и пройдя ворота, Эверилд поднялась на крыльцо и приподняла бронзовый молоточек, висевший около двери. Глухой звук разнесся по дому.
— Проходите, — произнесла служанка, одетая в серое сари. Она проводила гостью в просторную комнату с задернутыми шторами. На полу сидела миниатюрная брюнетка и листала книгу.
— Эверилд, где мой муж? — спросила она, подняв глаза. Чуть поодаль от женщины сидел молодой мужчина и набивал трубку табаком, бросая странные взгляды на гостью.
— Мне жаль, Сурама, твой муж убит, — ответила Эверилд, опускаясь на топчан. Вдова вскрикнула, выронив книгу. В ее ясных очах отразился ужас.
— Как это произошло? — прошептала Сурама, утирая бегущие по лицу слезы.
— Его задушили, — тихо ответила вампирша, убирая челку с глаз. — А меня взяли в плен.
Молодой мужчина положил свободную руку на плечо гостьи, почти промурлыкав:
— Что-то я не верю твоим словам, с момента вашего ухода прошли сутки, и ты не похожа на измученную пленницу.
Эверилд быстро скинула его руку, сверкнув глазами.
— Тише, тише, дорогуша, тигрицу не звали, — сказал мужчина, примиряюще поднимая руки.
— А тебя, как я вижу, вообще не трогает смерть отца, — резко бросила Эверилд, встав с топчана. Улыбка улетучилась с губ юноши.
— Мужчине не положено открыто выражать свои эмоции, а женщине — грубить, — отрезал он, сверля вампиршу гневным взглядом. — А еще я решил, что ты станешь моей женой. Унывать некогда, надо хозяйство брать в свои руки, — он с вызовом посмотрел на вампиршу.
Эверилд знала, что Акиль не питал к отцу теплых чувств, но она всё равно не понимала, как можно так открыто радоваться чьей-то смерти: глаза парня горели, а на губах играла победная улыбка. Сын давно стремился завладеть производствами и привести их в порядок, потому что считал, что отец не справляется и ведет семью к краху.
— Нет, Акиль, я не стану твоей женой! Я обещана Кали! С завтрашнего вечера я стану ее Девадаси[5], — ответила вампирша, твердо глядя в зеленые глаза юноши. Он сжал кулаки. — И мы с тобой в разных кастах. Не забывай об этом.
