Эверилд кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она чувствовала всем существом, как что-то надвигается. Повсюду мерещились вампиры или их шпионы. «Теперь я могу рассчитывать только на себя. Даже люди могут предать сами того не зная. С каких пор я стала такой пугливой, это же неразумно. Но я кожей чувствую, что бывшие члены Совета где-то рядом. Они залегли на дно почти на сто лет после переворота. Кали, скажи мне, у меня уже паранойя? — обратилась Эверилд к богине, но та промолчала. — Надо навестить детей, ментальное воздействие и военные тренировки сделали их прилежными вампирами. Недаром Эрик Дарт дал им шанс, хотя первой начала я. Надо еще обратить двадцать детей из приюта, а лучше — из попрошаек, армия из детей скоро станет реальностью. Откуда среди душителей дампиры — это загадка. А может, главный жрец является вампиром? Да и у Кали повадки вампирши, пусть и четырехрукой. Так, это уже богохульство. Я ее видела, и в ней нет ничего вампирского. И всё же почему меня не покидает ощущение постороннего взгляда? Да и кто им рассказал, что опиум ослабляет? Хотя это может быть просто совпадением, туги всех своих жертв опаивают наркотиками. Да и учитель себя ведет странно: он впервые за семьдесят лет вышел со мной на прямой контакт и всё еще не принес клятву Эрику Дарту и мне. Всё-таки возможно, что он предал меня? Как еще по-другому могли меня найти псы Совета по нитке? В случайности я не верю. Надо успокоиться и отправиться в путь, там я уже смогу определить, следят за мной или нет».
[1]
[2]
[4]
[5]
[6]
Эверилд сидела в своей комнате, ее мелко трясло.
— Они не могли меня так скоро найти, не могли! — твердила она в каком-то полубреду, страх пробирался под кожу, сковывая вампиршу. Хотелось сидеть и ничего не делать. Эверилд опять ощущала себя маленькой девочкой, которую в пьяном угаре избивал муж. Он бил ее кулаками по лицу, топтал ногами, словно она никто, рабыня, хотя, по сути, Эверилд таковой и являлась. В Византии женщина ничего не значила, была пустым местом, над которым можно издеваться, продать как вещь. И спустя сотни лет мало что изменилось.
Эверилд ненадолго предалась грустным воспоминаниям. Вот она сидит у камина, греет руки, они часто у нее были холодными, знахари говорили, что это из-за плохого кровообращения. В дом ввалился пьяный муж.
— Никчемная женщина, где мой ужин?! — заорал мужчина на весь дом.
— Стоит на столе, мы еще не ели, ждем только тебя, — спокойно ответила Эверилд.
— Опять парашу приготовила! Ты вообще готовить не умеешь, ни на что непригодная. Фева и то готовит лучше, хоть и уродина еще та, и навряд ли я смогу ее выдать замуж, чертовы нахлебники, свалились на мою шею. И что твои родители сдохли так рано. Что, ты еще не беременна? — продолжал свой монолог мужчина, пьяно расшатываясь на пороге. — Эти сенаторы, варвары, обобрали меня до нитки, а еще этих девок кормить надо. Слушай, Эверилд, может, лучше продадим твоих сестер в проституцию, всяко пользы будет больше. Правда, Феву никто не возьмет, на нее ни у одного мужика не встанет.
— Ник, прекрати говорить похабности, девочки еще маленькие.
— Ты мне еще будешь указывать, что делать, портовая шлюха, — взревел муж и, подлетев к Эверилд, ударил ее по лицу. — Ты тварь бесплодная, ты еще смеешь открывать рот свой поганый, — он пнул Эверилд в живот. — Ты никчемная, слабая, ты никогда мне не родишь ребенка, порочная тварь, я продам тебя в бордель.
«Мне скучно», — вырвал Эверилд из воспоминаний капризный голос Нагайны.
