В засаленной тетрадочке значилось: «Получила для лавры шашнадцать денежных переводов и шесть посылок. Памятки из них бросила нечитаными. Деньги снесла духовнику, мануфактуру взяла себе». «Туфли из посылки мне не подходят. Продам кому-нибудь». «Когда мне что-нибудь дают, то я наобещаю с гору. А после я своих обещаний помолиться за здравие или за упокой не выполняю. Чего зря время тратить». «На меня напала окаянная плоть. Покоя не дает. Похоть звериная во мне. Только и думаю, с кем бы испытать греховное наслаждение…»
— Ну, это законченный тип, — говорю я, возвращая поминальник. — А я пришла к вам узнать о совсем молодой девушке. Может быть, вы знаете, есть тут у вас такая Люба, вроде бывшая студентка, а теперь возле лавры обретается?
Сказать по правде, я была уверена, что зря теряю время.
— Люба? Студентка? Так это же, наверно, Дудкина. — Лейтенант достает из шкафа тоненькую папку, на которой от руки написано: «Дело Любы Дудкиной…»
Здесь было подобрано все, что удалось узнать о Любе: и письма, и рассказы разысканных лейтенантом людей, которые знали Любу, и официальные справки из разных мест. Люба, по ее словам, круглая сирота, воспитывалась в чужой семье. Не потому ли росла она замкнутой и угрюмой? Не потому ли поспешила после школы уехать в другой город? Поступив в техникум, тоже продолжала держаться в сторонке, как бы отгороженная от товарищей невидимой стеной. Каким равнодушием веет от характеристики, присланной по запросу почаевской милиции Свердловским техникумом советской торговли! «Характеристика на бывшую учащуюся», как сказано там. Не по вине ли техникума стала «бывшей учащейся» та, о которой скупо сказано: «училась хорошо, была скромной девушкой, с хорошими способностями…» Была… В техникуме ею никто особенно не интересовался — хорошо успевает, и ладно. Но помимо знаний именно Люба, как никто другой, нуждалась в тепле, в ласке, в участии — ведь она жила совсем одна в чужом городе. И Люба, спасаясь от душевного одиночества, ухватилась за веру…
Люба стала хуже учиться, пропускать лекции. До учебы ли тут, если она начинает буквально пропадать в церкви? Когда Дудкина, как и следовало ожидать — церковь отнимала все больше времени и душевных сил, — провалилась на сессии, вот тут-то быстренько приняли меры: Любу как неуспевающую сняли со стипендии. Надо ли говорить, какой это было ошибкой! Ведь именно отсюда начинается тот гибельный поворот в жизни Любы, который и привел ее в Почаев. Оставшись без средств, Люба не может дальше продолжать учебу — ведь она живет только на стипендию, и администрация прекрасно знает это. Между тем церковники уверяют озлобленную девушку — это-де перст божий указующий. Теперь тебе одна дорога — в монастырь…
Прошли многие месяцы, прежде чем Люба прибрела в лавру и попалась на глаза дотошному лейтенанту Леониду Галке.
…И вот три года спустя лейтенант Галка написал в тот самый техникум, по чьей вине студентка Дудкина превратилась в бродячую монашку.
Лейтенант Галка показывает мне только что полученный ответ. Письмо заканчивается так: «Мы будем искренне рады, если вы, Люба, вернетесь к нормальной жизни, к честному труду. Приезжайте к нам в техникум, вы будете приняты, а после окончания в нашей стране много работы. Вернись, Люба!..»
Не знаю, конечно, чем кончится вся эта история, Вся надежда у меня на Галку. Уж очень он настырный парень, этот молоденький лейтенант с пушком на губе…
Мне очень хочется хоть краешком глаза взглянуть на всамделишного отшельника. Я представляю его себе точно таким, каким он изображен на картине в здешней трапезной. Среди пустынных дюн томится Илья-пророк. Древние летописцы утверждают что на заре монашества именно так и было — отшельники удалялись в пустыню, где изнуряли себя постом, питаясь одними корешками. В те далекие времена для прикрытия своего бренного тела пустынножитель довольствовался листьями смоковницы.
С годами, однако, положение резко изменилось. Началось это, по всей вероятности, с того дня пятого века, когда древнему писателю Руфину пришла мысль посчитать количество пустынников в окрестностях его родного города Оксиринха.
Я живо представляю себе, как это происходило.
— Ты отшельник? — с любопытством поинтересовался Руфин при виде полуголого, заросшего густыми волосами существа.
— Отшельник, — послышался голос слева.
— Отшельник, — раздалось справа.
— Отшельник, — прозвучало за спиной.
Писатель вздрогнул. «Уж не вздумала ли нечистая сила подшутить надо мной?» — подумал он и храбро обернулся.
Все оказалось значительно проще: под каждым кактусом сидело по вполне реальному отшельнику.
Итоги «переписи» получились ошеломляющими — в окрестностях обитали 10 тысяч иноков и 20 тысяч девственниц. Тогда-то и было решено перейти к строительству многокелейных общежитий, где пустынники-одиночки могли бы жить общим житием. К тому времени претерпело существенную реформу и монашеское одеяние — теперь уже требовалось значительное количество мануфактуры на рясы, мантии и клобуки…
