…Снова бьет колокол. Ничего не поделаешь, опять тащусь на церковную службу, иначе не удастся посмотреть все своими глазами…
На ближних подступах к церкви стоит худая оборванная женщина с испитым лицом.
— Подайте для праздника господня, телу во здравие, душе во спасение от своих трудов праведных, — гнусавит она, хватая за рукав проходящих.
Андреевна бросает на попрошайку сердитый взгляд: совсем обнаглела!
— Кто такая?
— Федосья Фокина… Тоже духовной дочкой считается.
Я уже знаю, что духовные дочки — это те, которые исповедуются духовному отцу, состоят под его духовным началом и поступают по его велению. У каждого здешнего монаха имеется до ста «дочерей».
— Но дочки бывают разные, — снисходительно разъясняет мне Андреевна, которой пришлась весьма по вкусу роль ходячей монастырской энциклопедии. — Ты по Федосье-то о всех не суди, — остерегает меня она. — Она баба пьющая и гулящая. А грехи ей отпускаются за то, что она для церкви посылки на свое имя получает. Посылки-то она, правда, отдает духовнику, но сама их дома вскрывает. Ей немало, конечно, перепадает. Корысть привела ее к богу. А истинно верующие служат богу бескорыстно. Вон видишь женщину? Ее, как и богоматерь, Марией зовут. Святая, самая что ни есть святая.
У стенки жмется женщина, глаза ее бегают, как два испуганных, подбитых воробушка. Встретившись со мной взглядом, она отдергивает протянутую было за подаянием исхудалую руку.
Андреевна полушепотом, взахлеб рассказывает, что у Марии Белоцеркович — трое детей, но «бога она возлюбила превыше чад своих». Муж, который «не понял ее высокой души», судом добился, чтобы Марию лишили материнских прав. Тогда Мария, «обрадовавшись, что отпали у нее мирские заботы», насовсем оставила дом и, с благословения отца Сергия, прибилась возле монастыря.
— Да неужели бог может потребовать от матери, чтоб она бросила своих детей? — возмущаюсь я.
Андреевна бросает на меня укоризненный взгляд: «Эх ты, а еще образованная» — и поясняет:
— Да ведь Христос прямо говорит: «Кто любит отца или мать более, нежели меня, недостоин меня, и кто любит сына или дочь более меня, недостоин меня». Я ведь тоже своего сыночка в Казани бросила…
— Сперва у чудотворной помолимся, — тянет меня за рукав Андреевна. — И помни: от крепости веры твоей зависит сподобиться божьей благодати.
Конечно, меньше всего я рассчитываю «сподобиться». Но любопытно, «сподабливаются» ли другие?
Анна Андреевна смотрит на меня все с той же мягкой укоризной: мол, разве можно сомневаться в милости божьей?
Чудотворная икона — это здешнее чудо номер два. Икону эту греческий митрополит подарил миловидной вдове, все той же Ганне Гойской, за радушное гостеприимство. Кто знает, что руководило ясновельможной пани — желание ли придать больший вес своему подарку или фанатизм, усиленный многолетним вдовством, только монастырю икона была преподнесена не просто как икона, а как чудотворный образ. При этом для правдоподобности был приложен список «исцеленных» — брата самой пани, дочки одного из помещиков, жены протоиерея. Однако ни один из крепостных помещицы Ганны не удостоился божьей благодати.
Прицел церковников точен: помпа, с какой подается икона, должна поднять авторитет почаевской божьей матери. Мало того, что икона вся усыпана драгоценностями, что киот ее тянет 1883 фунта серебра, — голова божества увенчана настоящей золотой короной. Двести лет назад произошла торжественная коронация царицы небесной, которую не без расчета придумали земные владыки — папа римский, король польский и граф Потоцкий. Затея эта оправдала себя с лихвой — толпы легковерных хлынули к чудотворной…
Церковники явно опасаются, как бы кто-нибудь не позаимствовал «божьей благодати» в виде драгоценного камешка. Поэтому спускают царицу небесную с высоты только по случаю больших праздников, причем специально приставленный к чудотворной монах не выпускает божью матерь из своих цепких рук. В остальные дни до богородицы не дотянуться. Вот верующие и ползают перед иконой в надежде, что громкий шепот их молитв достигнет высочайшего уха.
— А ты на колени, на колени, — толкает девочку в спину костистая старуха. — И плачь громче…
Черноволосая девочка с косичками падает на колени и принимается рыдать.
— Олюшка, а с ней бабка ихняя, — кивает на них Андреевна. — Охоча старуха до веры, полный день в церкви, и внучку приучает.
— А разве девочка не учится?
— Учится. В школу тоже ходит. — Андреевна делает ударение на слове «тоже», из чего можно заключить, что в первую очередь Оля ходит в церковь, а уж в школу так, между прочим.
— А что она, ваша наука? — в голосе Андреевны явное пренебрежение. — Вон девушка, Любой звать. И вовсе студенткой была, да все свое учение на учение Христа променяла.
Смотрю в ту сторону. Лица, повернутого к стене, не видно, и кажется, что у этой распростертой фигуры вообще нет лица — только воздетые кверху в мольбе руки, только вздрагивающие от рыданий плечи, только спина, повернутая к двери, за которой не пахнет ладаном.
