Среди постриженных в мантию — и Евдокия Веселик. Веселик провела в монастыре многие годы. Фамилия ее более подходит к ее образу жизни, нежели к аскетическому монастырскому уставу. Сама она не спешила заделаться христовой невестой, рассчитывая, если повезет, стать чьей-нибудь женой. Но теперь, когда уже не за горами старость, на замужество надеяться трудновато. Зато настоятельское местечко может вскоре освободиться. А без клобука его не занять…
Впрочем, прежде чем Евдокия получила свое новое имя «Гавриила», что в переводе означает «крепость божия», ей пришлось-таки основательно понервничать. Дело в том, что перед постригом полагается испрашивать прощения, а Евдокию в монастыре терпеть не могут, — прихожанки корецкой церкви не раз заставали в Евдокиевой келье своих мужей, что, естественно, вызывало осуждение других сестер. А кроме того — регентша коротка на расправу. Ну, на этот раз сестры во Христе отыгрались, все ее прегрешения ей припомнили, по нескольку раз заставляли на колени вставать — «простите мя, грешную…».
Но особенно насолил Евдокии обительский священник Севастьян. Регентша его притесняла, и Севастьян взял свое — заставил ее сто земных поклонов положить. Это при ее-то пышной комплекции!..
— Ну, а Валентину Аристархову не постригли? — интересуюсь я.
— Ей еще время не вышло, в монастыре-то без году неделя живет. Но в рясофор ее в ту же ночь одели. Так что она теперь уже рясофорная инокиня.
Понятно. Валентина идет по иерархической лестнице. Следующая ступенька — монахиня и — кто знает? — может быть, и настоятельница.
— А Ореста, Ореста тоже постриглась? — скрывая волнение, спрашиваю я.
— Нет, — качают головой мои собеседницы, — не постриглась. Отказалась. Наотрез.
Значит, Ореста еще не сломилась. Значит, по-своему, но все же бунтует в этом «государстве в государстве», в котором хоть плюнь, хоть дунь, хоть чихни, хоть кашляни — на все требуется воля матушки Людмилы Первой.
…Однако, сколько я ни брожу вокруг лавры, Любы нет как нет. Что ж, пойду к Галке. Может быть, у лейтенанта есть свежие сведения.
…Похоже, что с тех пор, как я почти два года назад ушла из этой комнаты, в ней так ничего и не изменилось. На прежнем месте стоит письменный стол, и железный сейф в углу, и шкаф у стены. И лейтенант Галка тоже сидит на прежнем месте. Он чуточку повзрослел. И на погонах у него прибавилось звездочек — теперь он уже не младший лейтенант, а старший. И не только старший лейтенант, но и студент юридического факультета Кишиневского университета.
Мы встретились как старые друзья. И конечно, первый мой вопрос — о Любе.
Галка мрачнеет — нет, пока ее не удалось отыскать. То тут, то там видели девушку, которая проходила с двумя монахами. Но куда они дальше девались — неизвестно.
— А может быть, она поехала в Алма-Ату? — загораюсь я.
— В Алма-Ату? — удивляется Галка. — Там никаких монастырей нет. Чего ей туда ехать?
— Как чего? А помните?…
— А, да, да, — спохватывается Галка. — Конечно, помню. Вы как-то мне переслали письмо…
То письмо я помнила наизусть. «Вчера случайно в библиотеке, — писала мне Ольга Алексеевна Дудкина из Алма-Аты, — я взяла вашу книжку „С крестом на шее“. Сейчас уже четыре часа утра. Я сижу и перечитываю ее снова и снова. И плачу. Дело в том, что в 1942 году, во время эвакуации, на перроне города Новосибирска я потеряла свою двухлетнюю девочку Любу. Люба, о которой вы пишете, воспитывалась в чужой семье, как сирота. Умоляю вас сообщить, где сейчас находится Люба Дудкина. Я думаю, что это моя пропавшая дочурка…»
Я страшно разволновалась: и имя, и фамилия, и возраст — все совпадало.
— Нет, Люба не дочь Ольги Алексеевны, — качает головой Галка. — Удивительное совпадение, и только. Но настоящая ее мать найдена. Помните, Люба выдавала себя за сироту? Потом она призналась учительнице — не хотела, чтобы дома знали, какая она пропащая.
Переписка с Любиной семьей досталась Галке по наследству от Семикиной. Галка открывает шкаф и вытаскивает объемистую пачку писем. На конвертах его аккуратным почерком проставлено — от матери, от сестры, от брата. Перебираю исписанные листочки. «Здравствуйте, уважаемый Леонид Иванович! С приветом к вам мать Любы Александра Ивановна. Очень жду от вас весточки о моей дочери…». «Жаль времени — оно идет, Любе скоро двадцать шесть, а придется все начинать сначала. Самое главное, чтобы Люба порвала с религией», — пишет брат Любы Анатолий. «Я очень благодарна вам, что вы хотите помочь Любе. Быть может, общими силами ее удастся нам поставить на правильный путь», — пишет сестра Любы Нина.
— Очень хотелось бы найти Любу, — говорит Галка. — Подумать только, сколько лет человек идет по дороге в никуда. Знаете, я решил ее непременно отыскать. Теперь это будет легче, у меня много помощников, «будем действовать общими силами», как пишет Нина.
