Далее следовали подписи, подписи, подписи и кресты — «за неграмотную монахиню такую-то…».
К своему удивлению, узнаю, что такого рода жалобы отнюдь не дела давно минувших дней, не преданья старины глубокой. И сейчас доведенные до крайности монашки строчат их. Более того, изверившись зачастую в помощи власти духовной, они обращаются к светской, то есть советской, власти.
— Вот читайте, — секретарь райкома по пропаганде протягивает мне густо исписанный неровными крупными буквами листок.
Читаю: «Мы, монашки женского монастыря, отреклись от мирской жизни, от всего греховного, наше дело труд и молитва. Но дело в том, что в монастырь попали люди, которые пошли не по призванию, а для того, чтобы черной рясой прикрыть гнусные дела свои. В монастыре царит печальный ералаш и хаос. Игуменья Евлогия наделена от природы звериной ненавистью к людям, бессовестно изнуряет монашек тяжелой работой и скудным питанием. Голодаем в своих кельях. Ведь это позор на всю Европу. Государство строит дома для престарелых и обеспечивает их питанием, а у нас старые монахини обречены на холод и голод. Материальные ценности монастыря вывозятся чемоданами в неизвестном направлении. Мы надеемся, что гражданская власть нам поможет, так как духовная почему-то никак не реагирует».
— Честное слово, — говорю я, — если бы здесь не стояло имя настоятельницы, я бы подумала, что речь идет о сегодняшнем дне, уж очень все похоже.
— И не ошиблись бы, — подтверждает секретарь райкома. — Да и что удивительного? Настоятельницы меняются, а порядки-то остаются прежними. Вот и сейчас такое письмецо прислали, сам черт ногу сломит.
Секретарь недоволен — горячая пора уборки, со свеклой хлопот не оберешься, а тут…
— С буряками-то мы управимся, а вот этот буряк, — секретарь кивает в сторону монастыря, — основательной прополки требует. Только пусть сами и полют. Мы в их дела вмешиваться не собираемся. За чистоту церковных кадров радеть не будем. Церковь у нас отделена от государства. Бывают, конечно, из ряда вон выходящие случаи, когда государственная власть принуждена вмешаться в то, что творится за монастырской стеной, но это, повторяю, лишь в случае крайней необходимости…
Однако я слишком забежала вперед. Вернемся же в монастырь, где отсутствует матушка Людмила, уехавшая в Москву с жалобой.
…Как я и полагала, большинство монастырских насельниц — люди весьма преклонного возраста. Они уже давно позабыли свое настоящее имя. «Авраамия», — шепчет одна чуть слышно. «Поликсения», — шамкает беззубым ртом другая.
И не мудрено, что такая Авраамия забыла, что когда-то ее звали Ксенией Степановной Тарасенко.
