Бессонными ночами, ворочаясь с боку на бок на жестком ложе, сестры тихим шепотом — не услышал бы кто-нибудь и не донес самой Людмиле — вспоминали родной дом, добрую маму, подружек. А как интересно было учиться! А сколько новостей бывало на работе! Не то что здесь.
Сестры так и засыпали в слезах. Еще затемно тревожные звуки колокола врывались в келью. Глухие, будоражащие, они проникали сквозь толщу стен. И от нарастающего звона уже никуда нельзя деться и некуда укрыться в этой крошечной камере для пожизненно заключенных. Послушницы испуганно вскакивали навстречу новому монастырскому дню. Что сулил он им? Да все то же — молитвословие, коленопреклонение, деннонощное стояние, изнурительный послух и полунощные песнопения… Зато градом, как из рога изобилия, сыпались на новоиспеченных насельниц попреки, угрозы, наказания…
Та, что недавно еще была Лидией, молча глотает слезы. Не за этой ли справедливостью пришла она сюда?
— А где же сестра? — спрашиваю я.
Ореста горько вздыхает:
— Туберкулезом заболела. В здешних-то сырых стенах да при такой работе надорвалась, бедняжка, а питание вовсе никудышное. Правда, врачи, дай им бог здоровья, настояли-таки, поместили сестренку в туберкулезный санаторий. А потом на курорт отправили. Да только уж очень она плохая стала. А ведь какая девчонка была — кровь с молоком!
Ореста тихонько плачет.
— Теперь и вообще не с кем слово перемолвить, — говорит она сквозь слезы. — Раньше кроме сестры была еще хоть Мария Каун. Сдружились мы с ней. Однолетки. Да и женщина она культурная — педучилище окончила. Учительницей работала.
— Учительницей? — поражаюсь я. — И пришла сюда?
— В личной жизни у нее разочарование получилось, — вздыхает Ореста. — Любовь, одним словом, не удалась. Ну и решила с горя. Родители ее, как и моя мать, тоже против были. А она все же на своем настояла, пошла. Только пойти-то она пошла, да тосковала сильно. Сперва все старалась молиться побольше, чтоб за молитвой забыться. Но только и молитва ей плохо помогала. Смутная такая, бывало, бродит, молчаливая. Спросишь ее: «И что у тебя на уме, Мария?» А она ничего не ответит. Отмалчивается. Прямо на глазах таять стала. А как-то однажды на утренней молитве недосчитались ее в церкви. Я подумала, что она приболела. Побежала к ней, чаю с хлебом из трапезной принесла. Вхожу, а в келье ни души. Только на столе бумажка белеет. Прочитала: «Ухожу в мир. Бывшая Мария».
Ореста замолкает и сидит задумавшись.
— И что же Мария? Так и не вернулась? — я вопросительно смотрю в грустные черные глаза.
— Нет, — качает головой Ореста. — Конечно нет. Уж если кто в мир уйдет, разве он оттуда вернется сюда? — Она говорит это так, как будто за этим ответом многие часы и ее собственных раздумий.
Осматриваюсь в келье. Сквозь узкое оконце падает скупой свет. Обшарпанные стены. Облупленные половицы. Старенький колченогий стол, две табуретки, икона с неугасимой лампадкой в углу. Жесткая деревянная скамейка для спанья перегорожена посередине, совсем как на вокзале в зале ожидания. Впрочем, разве для тех, кто спит на этой скамье, вся земная жизнь не есть лишь временное прибежище, недолгая остановка перед отправкой на вечное местожительство?
Но, в отличие от железнодорожной станции, сюда не долетают ни свистки паровозов, ни говор людей, ни веселая сутолока…
В келье нет зеркала, — не положено любоваться собой — «тешить беса» рабе божьей. Но к чему Оресте зеркало? Она и без него знает, как состарили ее эти мрачные стены и долгие бессонные ночи.
Да, в монастыре особенно страшны ночи. Все, что днем притаилось, что при свете дня удается забыть, отодвинуть в глубину памяти, — все это оживает, как только потухнет свет. Даже кусты за окном выглядят печальными монашками в черных рясах. Как в молитвенном экстазе раскачиваются они на ветру, умоляя о чем-то. А над ними символом неотвратимо нависшей смерти высится, подобно мертвецу-великану, окутанная белым саваном громада колокольни. И ее мертвый язык зловеще раскачивается в черном проеме огромного зияющего рта…
Ореста лежит с широко раскрытыми глазами, и видения обступают ее со всех сторон. Кто эта печальная женщина с таким добрым и таким знакомым лицом? Ореста всматривается в угол. Да это же мама! Вот она зовет ее: «Лидочка! Дочка моя милая! Не ходи ты в монастырь! Не губи ты свою молодость! А куда ты младшеньку-то девала? Где она, моя певунья-птичка?» Ореста дрожит, мечется по лавке.
«Иди в обитель бога, дочь моя! Гони от себя греховные мысли!» — слышится ей другой голос. Ореста никак не может припомнить, кому он принадлежит. Ах, да это же отец Александр, тот самый, что уговорил ее стать монашкой…
«Ты должна внести эти деньги, ты должна внести их, Гриднева, иначе пеняй на себя». А это еще кто? Да это же директор торга…
Ореста вскакивает. Рухнув на колени, бьется головой о стертые от поклонов половицы.
— Спаси, господи! Наставь, господи! — до самого утра не замолкает ее отчаянный вопль…
Утром на Оресту больно смотреть — на изжелта-бледном лице залегли под глазами темные круги.
